Кое-что в текстах различается. Строка тридцатая звучит так: «Ровно год и один день провел я в колодках и в оковах», а строфа пятнадцатая – «В колодках и в оковах провел я полтора года». «Полтора года» – очевидная бессмыслица, но «ровно год и один день» можно сопоставить с тринадцатью крепкими замками, за которыми томился в темнице Эльфин, если каждый замок соответствует месяцу из двадцати восьми дней, а освобожден он был в «лишний» из трехсот шестидесяти пяти дней года. В древности, согласно «Комментариям» Блэкстоуна (2, IX, 142)[105], неофициальный месяц в Британии длился двадцать восемь дней, если это не оговаривалось особо. Именно такую продолжительность имеет и народный лунный месяц, или лунация, хотя истинный лунный месяц, от одного новолуния до другого, длится примерно двадцать девять с половиной дней, а тринадцать слывет несчастливым числом. На смену дохристианскому календарю, предусматривавшему тринадцать лунных месяцев по четыре недели в каждом и один лишний день, пришел юлианский календарь, не имевший недель и в конечном счете основанный на годе из двенадцати тридцатидневных египетских месяцев с пятью лишними днями. Автор Книги Еноха в своем трактате по астрономии и календарным исчислениям также утверждал, что год состоит из трехсот шестидесяти четырех дней, хотя и обрушивал проклятия на всякого, кто отказывается считать, что в месяце – тридцать дней. Создатели древних календарей, по-видимому, помещали день, не принадлежащий ни к одному месяцу и посему не считавшийся частью года, между первым и последним из искусственных двадцативосьмидневных месяцев, поэтому крестьянский год, с точки зрения автора календаря, длился ровно год и один день.
В валлийских повестях-мабиноги постоянно повторяется число тринадцать: «Тринадцать сокровищ», «Тринадцать чудес Британии», «Тринадцать королевских драгоценностей». Таким образом, тринадцать крепких замков были тринадцатью месяцами года, а Эльфин обрел свободу в лишний день – День освобождения, День божественного дитяти. Естественно, этот день выпадал тотчас после зимнего солнцестояния, за два дня до Рождества, когда римляне отмечали середину зимы. Я осознал, что если правильное прочтение – «провел в колодках и в оковах ровно год и один день», то эту часть фразы нужно перенести к предложению «Я – верховный бард Эльфина», ведь именно Эльфин был заточен в темнице.
А теперь стоит отметить, что Гвинн Джонс не разделяет общепринятого мнения, согласно которому слово «Мабиногион» означает «повести для юношества». Он полагает, что по аналогии с ирландским эпитетом Мак-ин-ок (Mac-ind-oic), традиционно характеризующим Энгуса, владетеля Бруга[106], слово «мабиноги» означает «сын девственной матери». Далее Гвинн Джонс утверждает, что термин «мабиноги» первоначально употреблялся только по отношению к четырем повестям о Придери, сыне Рианнон. Рождение этого «сына девственной матери» во всех источниках приходится на зимнее солнцестояние. В свете гипотез Гвинна Джонса кажется вполне осмысленной история о соперничестве Филипа Брэдида с менестрелями за право в Рождество первым сложить песнь принцу Рису Йейянку, а также упоминание им в этом контексте Мэлгуна и Эльфина.
Ответом на загадку в шестнадцатой строфе («Я побывал в кладовой»), будет «Кей», ибо Кей, как сенешаль, ведал всем хозяйством при дворе короля Артура, включая кладовые. Эта строка, хитроумно объединенная с загадкой о казарке так, чтобы получилась нарочитая бессмыслица, наверное, должна была относиться к «Я пребывал с Господом в вышних» или, скорее, «Я пребывал с моим Повелителем среди знати» в строфе четвертой, поскольку в «Триадах» Кей предстает «одним из трех увенчанных полководцев», а еще наделен магическими способностями. В «Повести о Кулухе и Олуэн» содержится описание Кея:
«Он мог задержать под водой дыхание на девять дней и ночей и все это время спать блаженным сном. Ни один врачеватель не в силах был исцелить рану, нанесенную его мечом. По своей воле мог он преобразиться и сравняться ростом с самым высоким лесным деревом. От его тела исходил такой жар, что во время проливного дождя предмет, каковой держал он в руке, оставался сухим, точно не упало на него ни одной капли. В самый хладный день был он для своих спутников словно раскаленная печь».
Это описание весьма напоминает изображение солярного героя Кухулина, когда на поле брани его охватывала ярость. Однако в более поздних легендах артуровского цикла Кей совершенно переродился, превратившись в шута и главного повара.
