Своим выходом на свободу он был отчасти обязан врожденному интеллекту — ибо Сайрус, займись им тюремная психиатрия несколько плотнее, явился бы подтверждением теории о том, что генетические факторы, подложившие ему свинью при рождении, вместе с тем наделили его и блестящими творческими способностями. А несколько недель назад помощь пришла еще и из совершенно неожиданного источника.
В ИУМ поступил старик, который, какое-то время понаблюдав за Сайрусом из своей клетки, начал вдруг слагать пальцами слова.
— Привет.
Сайрус уже так давно ни с кем, кроме главврача, не общался на языке жестов, даже почти забыл, как им пользоваться. Однако он с трудом, а затем все быстрее посылал ответные знаки.
— Привет. Меня зовут…
— Сайрус. Я знаю твое имя.
— Откуда?
— Я знаю о тебе все, Сайрус. И о тебе, и о твоих погребках.
Сайрус тогда дернулся и забился в самый дальний угол камеры, пролежав там весь день, в то время как голоса у него в голове жарко спорили. Но на следующий день он подошел к решетке, а наискось через коридор уже ждал старик. Он знал, что Сайрус вернется к разговору.
Сайрус начал слагать знаки:
— Чего ты хочешь?
— У меня для тебя кое-что есть, Сайрус.
— Что?
Старик сделал паузу и изобразил знак. Тот самый, который Сайрус столько раз сам чертил в темноте, когда его угрожающе переполняло и нужна была какая-нибудь надежда.
— Женщина, Сайрус. Я собираюсь дать тебе женщину.
В считаных метрах от того места, где лежал Сайрус, Фолкнер у себя в камере стоял на коленях и молился за успех. Он знал заранее, что, попав сюда, найдет того, кто ему нужен. В другой тюрьме подходящих кандидатур не было: у всех долгие сроки и никому не светит скорое освобождение. Для того-то он себя и полоснул, чтобы его перевели в отделение психиатрии, где он окажется среди более подходящего контингента. Он думал, что будет сложнее, но буквально с ходу заприметил Нэйрна и ощутил его томление. Фолкнер сцепил пальцы, и его молитва зазвучала погромче.
Охранник Энсон неслышно приблизился к камере и посмотрел сверху вниз на коленопреклоненного. Рука точным, наработанным движением метнула удавку. Воровато оглянувшись, Энсон подтащил перхающего, царапающего себе горло Фолкнера к решетке. Подтянув вверх, надзиратель схватил старика за подбородок.
— Слышь, ты, гондон штопаный, — процедил Энсон чуть слышно — накануне в фолкнеровской камере побывали какие-то люди: как бы не поставили жучок. Мари он на всякий случай уже предупредил, чтобы не вздумала проболтаться об их отношениях. — Если еще хоть слово про меня вякнешь, я закончу то, что ты начал с собой делать, понял? — Пальцы охранника впились в жаркую сухую кожу, ощутив под ней кости, такие хрупкие — нажми, и сломаются. Он ослабил хватку, а с ней и резиновый шнур, но тут же дернул его снова, отчего старик больно стукнулся головой о решетку. — И лучше смотри, что жрешь, дерьмо старое: с твоей порцайкой я теперь играться буду. Усек?
Он сдернул удавку, давая Фолкнеру свободно упасть на пол. Медленно поднявшись, проповедник заковылял к своей шконке, с сиплым придыханием потирая жгучий ободок на шее. Дождавшись, когда шаги караульного стихнут, он, осмотрительно держась от решетки подальше, продолжил молиться сидя.
Не меняя позы, он вдруг напряг глаза: какое-то шевеление на полу привлекло его внимание. Посидев так некоторое время, старик вскочил, резко топнул ногой и, покрутив ботинком, стер с подошвы остатки паука.
— Эх, мальчик, — прошептал он при этом, — я же предупреждал. Говорил, что надо держать питомцев под присмотром.
Рядом раздался звук, похожий то ли на шипение пара, то ли на выдох того, кто с трудом сдерживает гнев.
А у себя в камере, вспоминая подзабытый запах сырой земли, шевелился в полусне Сайрус Нэйрн. Гам в его голове пополнился еще одним голосом. Начиная с того времени, как по соседству обосновался проповедник и двое заключенных начали меж собой доверительное безмолвное общение, этот голос возникал все регулярнее. Сайрус и сейчас поприветствовал незнакомца, чувствуя, как тот запускает в его ум вкрадчивые щупальца, устанавливая свою волю и заглушая остальных.
— Здравствуй, — услышал Сайрус в голове собственный голос — тот, который уже долгие годы не слышал больше никто, — и по привычке продублировал слова движениями пальцев.
— Здравствуй, Сайрус, — отозвался гость.
Заключенный улыбнулся. Он толком не знал, как звать визитера, поскольку у того была уйма имен, причем старых, многие из которых Сайрус раньше не слышал. Но чаще остальных он пользовался двумя.
Иногда он звал себя Леонардом.
Обычно же представлялся как Падд.
Тем вечером, когда я раздевался, Рэйчел молча смотрела на меня.
— Расскажешь, как все было? — спросила она наконец.
Я лег с ней рядом и почувствовал, как она придвинулась, животом коснувшись моего бедра. Я положил на нее руку, пытаясь ощутить маленькую жизнь внутри.
— Как самочувствие? — спросил я вместо ответа.
— Замечательно. Утром только потошнило немножко. — Она широко улыбнулась и ткнула меня в бок. — А потом я зашла и тебя поцеловала!
