…Волки уже который раз под покровом ночи незаметно подползали к дремавшим оленям, но в самый последний момент что-то отпугивало их. Теперь они подкрадывались к стаду с противоположной стороны, по подножью лесистой горы. Открытые места проползали, а по кустам и редкому лесу крались, низко пригнувшись. Кругом жуткая тишина, только между деревьями то там, то здесь мелькали, то появляясь, то исчезая, горящие огоньки волчьих глаз. Но теперь их останавливало явное присутствие человека рядом с оленями. Волки снова, голодно озираясь, поворачивали назад. Они чувствовали, что за ними зорко следит идущий сзади хромой вожак. Он, конечно, еще не стар и по-прежнему силен. Только раньше он сам вел за собой стаю и первым нападал на жертву. Теперь, после страшной встречи с железом, схватившим за лапу, он стал осторожным. В случае смертельной опасности все убегут, а он, на трех лапах, далеко не ускачет. Вот и идет позади. Вцепятся волчьи клыки в оленя — и он поспешит туда.
Недоумевали волки. Совсем недавно ничто не мешало их охоте. Сытно жилось. Частенько они просто так нападали на стадо — загрызут оленя и бросят.
Люди появлялись днем. Громко ругались, долго собирали перепуганное стадо. К вечеру, с наступлением сумерек, стихал их говор, крики и ругань… Они уезжали домой. Целая ночь, длинная зимняя ночь, оставалась волкам. Гони, хватай, убивай сколько душе угодно. А теперь, судя по всему, приходит конец их вольным набегам. С недавнего времени неожиданно появилась сила, перед которой пасуют даже они, клыкастые ненасытные волки. Острый волчий нюх каждую ночь ловит человечий запах. Значит, двуногий здесь. Он рядом. Он караулит оленей. Уже три волка из этой стаи погибли. Теперь один только дух двуногого врага невидимой властной силой гнал прочь всю стаю.
Гена только что вернулся с ночного дежурства. Скоро месяц, как он добровольно начал караулить ночью встревоженное оленье стадо. Волки вконец обнаглели. Не было ночи, чтобы они не травили оленей. Обеспокоенные, те худели день ото дня, жалко вздрагивали при малейшем шорохе.
— Давай, Кадар, объявим этих хищников вне закона, — предложил Гена.
— Что можно еще делать? Ведь и так мы не сидим сложа руки.
— Нет, мы слишком пассивны, — возразил Гена.
— Пастбища меняем без конца, чтобы сбить волков с толку, капканы ставим, охотимся…
— Э-э, — безнадежно махнул рукой Гена. — Отступаем перед ними, а надо бы, наоборот, наступать, гнать, уничтожать этих гадов.
— Ты всю зиму охотился, одного даже искалечил, а он теперь привел стаю и мстит, — ответил Кадар.
— Да, виноват я, что не догнал матерого, — Гена смутился. Его не оставляла мысль о том, что он причастен к сегодняшней беде тысячи оленей. Он каждый день то тут, то там встречал следы хромого волка.
— И все-таки пора принять решительные меры, — настаивал Гена.
— Какие именно?
— Надо преследовать стаю. Неотступно, упорно, днем и ночью, ночуя под открытым небом, меняя ездовых оленей. Тогда можно настичь и перестрелять их.
Но Кадар усмехнулся:
— Где гарантия, что мы их догоним? Не случится ли так, что пока мы будем ползти по следам, они зайдут с тыла и передавят наших оленей?
— Нам нужно нагнать на них страху, если даже и не догоним.
— А что толку?
— Волки непременно почувствуют, что за ними охотятся, и уйдут, — настаивал Гена.
— Нам с тобой волков не догнать. Только ездовых зря загоним.
— Значит, пусть и дальше бесчинствуют, так, что ли?
— Попробуй, коли ты такой смелый, — усмехнулся бригадир.
Кеша тоже сначала не поддержал Гену. Тогда он один несколько дней подряд гонялся за хищниками. С ним был его верный друг, Мойто. Возмущало какое-то странное равнодушие Кадара. Казалось, бригадир смирился со своей участью, не повезло, мол, сей год, привязались, проклятые… Кадар в последнее время вообще был подавленным, ко всему безразличным, видимо, понял, что обошел его на этот раз Оран, и все другое его просто-напросто не интересовало. Однако акты о потере оленей он составлял исправно. Акт составил — считай, отчитался перед государством, вроде бы ты и не виноват ни в чем… Но Гена не может с этим мириться, вот и мечется, ищет выход. В прошлом месяце он даже настоял, чтобы к ним вертолет прислали, попробовал с вертолета охотиться, но ничего не вышло: здесь не тундра. Волк, как услышит рокот мотора, прячется под валуном или уходит в горы, как его там найдешь?
— Что нового? — спросил Гена Кешу, когда тот вернулся из палатки бригадира, где только что состоялся сеанс связи с поселком.
— Мать Миичээна заболела.
— О, гудьэйэкее[24], — вырвалось у Гены. Он живо представил себе мать Миичээна, которую хорошо знал. Это была добрая, славная женщина. Миичээн, пастух в бригаде Орана, — ее единственный сын.
— Просили передать, чтобы сын торопился.
— А вы сообщили? Когда он выезжает?
— Нет, не сообщили, у них рация поломалась, не отвечает.
— Как же быть? — забеспокоился Гена.
— Управляющий сказал Кадару, чтобы кто-то из нас на оленях съездил и передал Миичээну.
— Это хорошо. Так и надо сделать.
— Но бригадир отказался.
— Почему?! — меняясь в лице, воскликнул Гена.
