Новый роман лауреата Государственной премии РСФСР им. М.Горького Ю.Рытхэу посвящен одной из замечательных, но мало известных широкому читателю страниц нашей истории — освоению и исследованию арктических берегов Советского Союза.Действие романа разворачивается в середине двадцатых годов на острове Врангеля, в настоящее время первого в истории Арктики государственного заповедника. В центре повествования образ Георгия Ушакова, большевика, исследователя полярных архипелагов, основавшего в 1926 году постоянное советское поселение на острове Врангеля.
Тоска… Черная, тягучая, обволакивающая подобно морскому сырому туману, неожиданно наползающему из-за высокого мыса, у подножия которого далеко в море выдавалась галечная коса… Пустая, заросшая пучками нунивака[1] земля, некогда, на протяжении столетий, обильно сдабривавшаяся кровью вылегавших на ней моржей, но ныне безмолвная и навевающая черное, отягощающее разум чувство. Да, именно оттуда, с косы, наползали мрачные мысли о будущем, об обманутых, несбывшихся надеждах, о тяжких испытаниях, именно оттуда наползали голодные сновидения и черная тягучая тоска…
Но ведь было время!.. Было! Неужто всегда так: чуть перевалил человек вершину своей жизни, и приходят мысли о прошлом, как о чем-то прекрасном, счастливом, которое никогда уже не повторится? Ведь было такое время, было! И он, Иерок, был моложе и сильнее, и жена его была свежа и красива, но главное — вон там, на той галечной косе, на переломе лета вылегали моржи, и эскимос мог запастись на зиму обильным мясом и жиром, чтобы потом спокойно переждать долгое темное время года и встретить следующую весну с радостью и новой надеждой.
Лето наступило давно. Редкие моржовые стада уже прошли мимо древней Уназикской косы дальше на север, к горлу Берингова пролива, но, судя по всему, Пловерская коса останется такой же пустой и чистой, как и в прошлом году.
То же самое было и на Эстихете. Эстихетский перешеек отгораживал от моря большое пресноводное озеро, расположенное между двумя высокими сопками. Там тоже прежде нежились в лучах скупого северного солнца стада моржей, и за прибойной чертой проплывали киты, держа курс на синеющий вдали Янракеннотский выступ материка. Там их подстерегали чукотские китобои и гнали морских великанов дальше, к Лоринскому мысу, к Янранаю и мысу Пээк, которым оканчивалась на востоке Чукотская земля.
Иерок, немолодой, но еще крепкий эскимос, в вытертой, почерневшей от времени и жировой копоти кухлянке,[2] с непокрытой головой стоял на вершине небольшого холма, возле ручья, разделяющего на две части селение Урилык, и смотрел вниз, на рассыпанные на берегу спокойной бухты приземистые яранги, с темными, давно не менявшимися моржовыми покрышками, на деревянный домик со складом из гофрированного железа американского торговца мистера Томсона, на одинокую шхуну, стоящую на якоре напротив склада. На другом берегу бухты, круто обрывающемся к воде, высилась куча черного каменного угля, завезенного сюда неизвестно зачем русскими моряками.
Стоял ясный и тихий солнечный день. Земля словно купалась в безбрежном, безоблачном небе. В створе бухты одинокий кит пускал высокий фонтан, и птичьи стаи низко стлались над спокойной водой. В другое, счастливое время Иерок побежал бы вниз, к ярангам, с громким криком: «Киты! Киты!» Крепкие руки мужчин сняли бы с высоких подставок легкую вместительную байдару и понесли к берегу. Сквозь желтую моржовую кожу просвечивала бы морская вода, и порой даже различались бы повисшие в глубине прозрачные медузы. И началось бы преследование морского великана, состязание мужской отваги с быстрым и могучим зверем. И человек становился бы будто сильнее и больше самого себя, и, опьяненный победой, он возвратился бы к берегу, где его ждали замершие от восхищения и благодарности жена, дети, отец с матерью…
Но Иерок знал, что никто не отзовется на его громкий зов, кроме собак. Даже если и услышат его, то самое большее, что сделают, так это лениво выглянут из яранги, чтобы полюбопытствовать: с чего это вдруг немолодому и степенному человеку вздумалось так громко кричать в этот тихий летний день?
И причиной тому не лень и равнодушие, а то обстоятельство, что у берегов Урилыка стояла американская шхуна и все жители селения вот уже третий день были пьяны. Иерок знал, что от американской веселящей воды только вначале бывает хорошо и легко, а потом наступает странное состояние, когда мир сужается до удивительно малого размера, в котором умещаешься ты да бутылка. Даже мысли и те уходят в самые глубины разума и таятся там, словно боясь обнаружить свое присутствие.
Дурную веселящую воду в Урилыке знали давно. Но достать ее нелегко, потому как прежний повелитель Российской империи, Солнечный Владыка, не разрешал продавать эту воду эскимосам и чукчам. Если кому и перепадала вдруг бутылка-другая, те пили тайком и, опьянев, старались не попадаться на глаза представителям власти. Но, как говорят, Солнечного Владыку русские люди прогнали, и американские торговцы стали теперь в открытую предлагать здешним охотникам это зелье.
Честно говоря, Иерок тоже любил побаловаться веселящей водой. И тогда он становился совсем другим, незнакомым самому себе человеком: хвастливым, до безрассудства смелым и очень разговорчивым. Слова сыпались из него, словно вши от неопрятного человека.
