В окне такси была трещина, я закрыла ее рукой, чтобы холодный ветер, со свистом влетающий в салон, не дул на Лили. Последний раз мне довелось видеть машину в столь плачевном состоянии, когда Виталий купил свой первый «остин». Твердые сиденья, казалось, были сделаны из дерева, а приборная доска представляла собой мешанину из обмотанных изолентой проводов и дребезжащих винтов. Когда надо было повернуть, водитель открывал окно и высовывал на мороз руку, хотя чаще всего не делал и этого.
На выезде из аэропорта была пробка. Иван натянул на Лили теплый платок, чтобы она не дышала выхлопными газами. Водитель полез в карман и вдруг выскочил из машины. Я увидела, что он устанавливает на место дворники. Потом он прыгнул обратно на свое место и, закрыв дверь, пояснил:
— Совсем забыл, что снимал их.
Я посмотрела на Ивана, но муж лишь пожал плечами. Оставалось предположить, что таксист снимал дворники, чтобы их не украли.
В окно машины постучал человек в военной форме и велел водителю прижаться к обочине. Я обратила внимание, что остальные машины тоже отъезжают к краю дороги. Мимо нас пролетел мрачный, как катафалк, черный лимузин со шторками на окнах. Только после этого другие автомобили двинулись по дороге вслед за ним. Нам с Иваном на ум пришло одно и то же слово, которое мы не решились произнести вслух: номенклатура, партийная верхушка.
Через замызганное окно мне были видны росшие по обеим сторонам дороги березы. Я стала рассматривать их тонкие белые стволы и голые ветки в шапках снега. Деревья напоминали удивительных существ, волшебных созданий из сказок, которые отец рассказывал мне на ночь, когда я была совсем маленькой. Было еще не поздно, но солнце опустилось низко, на улице начало темнеть. Через несколько километров березы уступили место многоквартирным домам. Серые здания с маленькими окнами и без каких бы то ни было украшений казались мрачными и унылыми. Некоторые были не достроены, над их крышами торчали стрелы подъемных кранов.
Время от времени мы проезжали мимо заваленных снегом спортивных площадок и открытых дворов, но чаще дома стояли друг к другу почти впритык, а между ними лежали сугробы грязного снега вперемешку со льдом. Однообразные мрачные дома все тянулись и тянулись, и мне не давала покоя одна мысль: где-то здесь, в этих бетонных лабиринтах, меня ждет мать.
Москва представляла собой город, состоящий из нескольких слоев, по которым, как по кольцам на спиле дерева, можно было проследить ее рост. С каждым километром мы углублялись в прошлое. На открытой площади с гигантской статуей Ленина стояла очередь в магазин, где продавцы, упражняясь в арифметике, щелкали на счетах. На улице мерз торговец, который накрыл свой картофель прозрачной пленкой, чтобы хоть как-то защитить его от мороза. Кто-то в телогрейке и валенках (я даже не смогла определить, мужчина или женщина) продавал мороженое. Какая-то бабушка, не обращая внимания на машины, переходила через дорогу, неся в руках хлеб и капусту. Потом мы увидели женщину, державшую за руку ребенка в меховой шапке и варежках; они стояли на обочине, выжидая момент, чтобы перебежать дорогу. Мимо с грохотом пронесся троллейбус, залепленный по самые окна комьями грязи. Мой взгляд был прикован к людям, лица которых почти полностью скрывались под шарфами, меховыми воротниками и шапками.
«Это мой народ», — думала я, пытаясь осознать истинное значение своей мысли. Я любила Австралию, и Австралия любила меня, но что-то влекло меня к этим людям, как будто мы были высечены из одного камня.
Иван похлопал меня по руке и взглядом указал вперед. Москва прямо на глазах превращалась в красивый город с мощеными улицами и величественными зданиями со светлыми стенами, жилыми домами в готическом стиле и фонарями в стиле ар деко. Запорошенные белым снегом, они казались очень романтичными. Что бы ни говорили о царях советские вожди, здания, воздвигнутые во времена монархии, несмотря на местный климат и запустение, по-прежнему радовали глаз, в то время как у советских многоэтажек, обступавших их, уже облупилась краска и начинал растрескиваться кирпич.
Я попыталась скрыть отвращение, когда поняла, что серая громадина из цемента и стекла, у которой таксист остановил машину, была нашей гостиницей. Циклопическое здание довлело над всем вокруг и казалось нелепым на фоне золотых куполов храмов, расположенных на территории Кремля. Создавалось такое впечатление, будто архитекторы намеренно старались сделать нечто уродливое. Я бы предпочла жить в гостинице «Метрополь», которая со времен империализма сохранила свою красоту. Служащий в бюро путешествий пытался отговорить нас останавливаться в гостинице, в которой генерал велел нам снять номер. Он показывал нам фотографии богато украшенного интерьера и знаменитого стеклянного потолка «Метрополя», но эта гостиница была излюбленным местом агентов КГБ для слежки за богатыми иностранцами, а мы приехали в Москву не отдыхать.
