— Я хочу взять Лили с собой, — как-то вечером сказала я Ивану, когда мы легли спать. В душе я молилась, чтобы муж рассердился на меня, закричал, что я сошла с ума. Я надеялась, что ом будет настаивать, чтобы наша дочь осталась с Ириной и Виталием. Но вместо этого Иван протянул руку, зажег ночник и внимательно посмотрел на меня. Не сводя с меня серьезного взгляда, он кивнул головой и сказал:
— Вас нельзя разлучать.
Раздалось шипение, и хор Советской Армии умолк на полуслове. В салоне зазвучал голос пилота:
— Товарищи, наш самолет совершает посадку в Москве. Пожалуйста, пристегните ремни и приведите кресла в вертикальное положение.
Я задержала дыхание и снова посмотрела в иллюминатор. Самолет нырнул в белоснежный океан облаков. Багряное небо исчезло, все вокруг сделалось серым. Самолет начало трясти, в иллюминатор швырнуло хлопья снега. За пеленой ничего не было видно. У меня появилось ощущение, что мой желудок поднялся вверх; наступили несколько секунд невесомости. Двигатели самолета как будто остановились, и стало казаться, что самолет падает. От перепада давления Лили, которая за все время после вылета из Лондона вела себя тихо, как мышка, начала плакать.
Женщина с кресла в соседнем ряду повернулась к ней и весело произнесла:
— Что случилось, малышка? Почему ты плачешь? Все хорошо.
Лили притихла и улыбнулась. Женщина меня заинтересовала. Ее французские духи пахли сильнее, чем болгарские сигареты, которые курили мужчины, а на лице — явно славянского типа — был безупречный макияж. Но она не могла быть обычной советской женщиной, поскольку им не разрешалось выезжать за границу. Кто же она? Дипломат? Агент КГБ? Любовница какого-нибудь партийного бонзы? Меня охватила злость, когда я вспомнила, что никому нельзя доверять, что в условиях «холодной войны» за любыми добрыми словами может стоять злой умысел.
В клубах облаков стали появляться прогалины, и я увидела заснеженные поля и березы. Ощущение стремительного падения сменилось другим, более сильным чувством. Казалось, меня тянуло к земле магнитом; пальцы на ногах прилипли к полу, словно мое тело влекла неведомая сила, настолько мощная, что ее даже невозможно представить. Я знала, что это за сила: Россия. Мне вспомнились слова, вычитанные когда-то давным-давно у Гоголя, когда я сидела в саду в Шанхае: «Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце?…Русь! чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таится между нами?»
Москва — город-крепость. Я поняла, насколько удачным было такое определение. Этот город — последняя преграда между мной и матерью. Я надеялась, что муж и дочь придадут мне силы и, помноженная на решимость, рожденную годами страданий, эта сила позволит мне преодолеть оставшееся препятствие.
Облака ушли вверх, как вздернутый занавес, и теперь были видны только равнины, укрытые снегом, и неприветливое небо. Под нами появился аэродром. Аэровокзала видно не было, только снегоочистительные машины, выстроенные рядами, да стоящие возле них люди в плотных куртках и меховых наушниках. Взлетно-посадочная полоса была черна как уголь. Вопреки расхожему мнению о неаккуратности пилотов «Аэрофлота» и несмотря на гололедицу, наш самолет приземлился с плавностью лебедя, садящегося на пруд.
Когда самолет наконец остановился, стюардесса сказала, чтобы пассажиры шли к выходу. Началась давка, и Иван забрал у меня Лили, чтобы поднять ее над головами людей, которые, толкаясь, устремились к открытой двери самолета. В салон залетел порыв морозного ветра. Подойдя к выходу и увидев здание аэровокзала с грязными окнами и колючей проволокой на стенах, я поняла, что солнце и тепло страны, ставшей для меня новой родиной, остались где-то очень далеко. Мороз стоял такой, что, казалось, сам воздух посинел от холода. В лицо как будто впились тысячи иголок, из носа потекло. Иван плотнее укутал Лили отворотом куртки и спрятал ее от пронизывающего до костей ветра. Я втянула голову в плечи и стала смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться на ступеньках трапа. Ботинки у меня были на меху, но все равно, как только я ступила на бетонированную дорогу и направилась к автобусу, ожидающему пассажиров, ноги сразу замерзли. У меня родилось еще одно чувство. Коснувшись русской земли, я поняла, что близится к концу путешествие, которое началось очень давно. Я вернулась на землю отца.
Внутри грязного, освещенного холодными флуоресцентными лампами шереметьевского аэровокзала меня охватил свинцовый ужас перед нашей с Иваном затеей. Я вспомнила разговор с генералом.
— У вас нет права на оплошность, — сказал он на прощание. — Каждого, кто вступит с вами в контакт, будут о вас расспрашивать. Горничную в гостинице, таксиста, продавщицу, с которой вы расплатитесь рублями за дешевые открытки. Само собой разумеется, в вашем номере будет установлена подслушивающая аппаратура.
Я простодушно попыталась возразить этим предостережениям:
— Но мы не шпионы какие-нибудь, мы просто семья, которая ищет родственников.
