Розалина остановилась и вытерла рукавом пот с лица.
— Ее зовут Раиса Эдуардовна, — сказала она. — Ей девяносто пить лет. Почти всю свою взрослую жизнь она прожила с мужем в Харбине. На Тубабао ее привезли сын и его жена. Мне Кажется, она встречалась с твоей матерью лишь однажды, но эта встреча произвела на нее сильное впечатление.
— А когда она уехала из Харбина?
— После войны, как и ты.
От волнения я вся затрепетала. Упорное нежелание Сергея разговаривать о матери ранило меня, хотя он, наверное, считал, что так будет лучше. Я читала об африканских племенах, которые выражали свою скорбь по тем, кто покинул мир, никогда больше не упоминая их в разговоре. Интересно, как это у них получалось? Если ты кого-то любишь, то обязательно будешь думать о нем и днем и ночью, представляя этого человека рядом с собой. То, что сразу после разлуки с матерью мне не с кем было о ней поговорить, превратило ее образ в эфемерный и далекий. По меньшей мере несколько раз в день я пыталась воскресить в памяти ощущение от прикосновения к ее коже, звучание ее голоса, вспомнить, насколько я была тогда ниже матери. Я с ужасом думала, что в тот день, когда не смогу вспомнить какую-нибудь деталь в облике матери, я начну забывать ее.
Мы свернули на аллею, по обеим сторонам которой росли банановые деревья, и приблизились к большой палатке, окруженной забором из бамбука. Когда мы открыли калитку, у меня появилось ощущение присутствия матери. Она как будто была где-то рядом, притягивая меня к себе. Она хотела, чтобы ее помнили.
Розалина много раз бывала у своей подруги, но я оказалась здесь впервые. Это жилище считалось «дворцом» Тубабао. К большой палатке был пристроен своеобразный флигель из переплетенных пальмовых листьев, служивший одновременно кухней и столовой. Через стриженый газон к «парадному» входу вела дорожка, которая была обсажена гибискусами. В дальнем углу двора я увидела небольшой огородик с пышной тропической растительностью, а перед ним четырех куриц, которые копались в куче пищевых отходов. Подойдя к палатке, мы переглянулись, обменявшись улыбками: у входа рядком стояла обувь, аккуратно выстроенная по размеру. Самыми большими были мужские прогулочные туфли, а самыми маленькими — детские ботиночки. Изнутри доносился равномерный стук. Когда Розалина крикнула, курицы всполошились, две из них даже взлетели на крышу флигеля. Я слышала, что филиппинские куры могут взлетать довольно высоко. Еще я слышала, что их яйца имеют привкус рыбы.
Полотнище, закрывающее вход в палатку, приподнялось, и нам навстречу вышли три светловолосые девочки. Самая младшая была совсем маленькой, она еще с трудом ходила и была в ползунках. Старшей было годика четыре. Когда она улыбнулась, на ее щеках появились ямочки, из-за чего она стала похожа на купидончика.
— Розовые волосы, — засмеялась она, показывая на меня пальцем. Ее непосредственность развеселила нас.
Внутри палатки невестка и внучка Раисы склонились над деревянными досками. Каждая держала в руке молоток и несколько гвоздей во рту.
— Здравствуйте, — сказала Розалина.
Женщины подняли на нас глаза. У них были раскрасневшиеся от напряжения лица. Юбки они подвернули и, заправив в нижнее белье, превратили их в шорты. Женщина постарше выплюнула гвозди и заулыбалась.
— Здравствуйте, — ответила она, поднимаясь нам навстречу. — Прошу прощения за наш внешний вид, но мы тут решили сделать пол.
Она была полной, вздернутый нос оживлял лицо, обрамленное каштановыми волосами, которые волнами ниспадали на плечи. Ей, пожалуй, было лет пятьдесят, но лицо оставалось гладким, как у девятнадцатилетней девушки. Я приподняла консервы с лососиной, которые мы с Розалиной купили, чтобы не идти в гости с пустыми руками.
— Боже мой! — воскликнула она, принимая гостинец. — Придется делать пирог с лососиной, а вам — прийти к нам еще раз, чтобы съесть его.
Женщина представилась: ее звали Мария, а дочь — Наташа.
— Муж с зятем ушли ловить рыбу на обед, — объяснила Мария. — А мама сейчас отдыхает. Она будет рада видеть вас.
Из-за занавески в углу раздался старушечий голос. Мария откинула, материю, и я увидела старую женщину, лежащую на Кровати.
— Хорошо, что вы почти ничего не слышите, мама, — обратилась к ней Мария, наклоняясь и целуя в лоб. — А то наш стук не дал бы вам выспаться.
Мария помогла свекрови приподняться, а затем принесла нам с Розалиной стулья, поставив их по обе стороны кровати.
— Не стесняйтесь, присаживайтесь, — сказала она. — Мама уже проснулась и может с вами поговорить.
Я села. Раиса была старше Розалины, вены змейками просвечивались сквозь ее морщинистую кожу, а пальцы на тощих ногах были изуродованы артритом. Когда я наклонилась, чтобы поцеловать ее в щеку, она, к моему удивлению, крепко сжала мне руку, чего я никак не ожидала, видя ее немощное состояние. Она не вызвала у меня такого сочувствия, какое иногда вызывала Розалина. Старуха была совсем дряхлой, жить ей оставалось недолго, но все же я позавидовала ей. Эта женщина дожила до преклонных лет, ее окружали счастливые и плодовитые потомки.
О чем ей было жалеть?
