— Признаться, у меня нет сейчас желания с кем бы то ни было разговаривать. — Мой голос опять задрожал.
— А мы и не будем разговаривать, — ответил он. — Мы просто посидим.
Я пошла за Иваном по песчаной дорожке к маячившим вдали черным камням. На небе появились звезды, их отражения яркими цветами рассыпались по зыбкой поверхности океана. Вода приобрела фиолетовый оттенок. Мы уселись на камень, с двух сторон защищенный огромными валунами. Поверхность камня была все еще теплой, и я легла на спину, слушая, как волны с шумом набегают на каменную глыбу и наполняют ее трещинки водой, которая, журча, устремлялась вниз, как только волны отходили. Иван пододвинул ко мне корзинку с пряниками. Я взяла один пряник, хотя мне совершенно не хотелось есть. Сладкое тесто, раскрошившись во рту, сразу напомнило о рождественских вечерах в Харбине. Красивый календарь с картинками на каминной полке; ощущение холода на подбородке, когда я, уютно примостившись у окна, наблюдала, как отец собирает дрова; снежинки на ботинках. Казалось, что все это было тысячу лет назад, в какой-то другой, сказочной стране.
Иван, как и обещал, даже не пытался заговорить. Сначала было неуютно сидеть рядом с человеком, которого почти не знаешь, и молчать. Обычно люди обмениваются какими-то вопросами, чтобы лучше узнать друг друга, но когда я задумалась над тем, о чем могу спросить Ивана, я поняла, что у нас почти нет таких тем для разговоров, которые бы не причинили боль. Я не могла спросить его о том, как ему удалось испечь пряники, он не мог расспросить меня о моей жизни в Шанхае. Как и он, я не позволила бы себе поинтересоваться семейным положением Ивана. Даже невинный разговор об океане наверняка вызвал бы неловкость. Галина рассказывала мне, что пляжи Циндао были намного красивее здешних. Но разве могла я в разговоре с Иваном упомянуть Циндао и не заставить его вспомнить о том, что он там потерял? Вдохнув соленый запах воды, я украдкой посмотрела на молодого человека. Людям, которые, как мы с Иваном, пережили большую беду, проще было молчать, чем задавать друг другу вопросы, рискуя разворошить горестные воспоминания.
Я почесала щеку. Червь, поселившийся у меня на лице, умер, но оставил после себя след в виде нескольких пятнышек на коже. На Тубабао было мало зеркал и еще меньше времени, чтобы любоваться собой, но всякий раз, когда я случайно замечала свое отражение (на жестяной банке, в ведре с водой), я испытывала потрясение. Это уже была не я. Мой шрам воспринимался мною как печать, оставленная Дмитрием, как трещина на вазе, которая всякий раз напоминает хозяйке о том, что она не успела подхватить ее, когда та падала на пол. Когда я его видела, воспоминания о предательстве Дмитрия обжигали меня, словно удар кнута. Я пыталась заставить себя не думать ни о нем, ни об Амелии, ни об их привольной жизни в Америке среди небоскребов, шикарных машин и модных магазинов.
Я нашла на небе небольшое, но очень красивое созвездие, на которое как-то ночью указала мне Розалина, и мысленно обратилась к нему с молитвой, представив себе, что там находились Борис и Ольга. В глазах снова запекло от слез.
Иван сидел, упершись локтями в согнутые колени, погруженный в какие-то свои мысли.
— Вон там Южный Крест, — тихо произнесла я. — Моряки, которые плавают в морях Южного полушария, ориентируются по нему.
Иван повернулся ко мне.
— Ты заговорила! — воскликнул он, и я покраснела, хотя не понимала, чего мне было стыдиться.
— Разве мне нельзя говорить?
— Можно, но ты сама сказала мне, что не хочешь разговаривать.
— Это было час назад.
Я наслаждался тишиной, — произнес он, — и думал о том, но смогу узнать тебя получше.
Хотя было темно, Иван, наверное, заметил мою улыбку. Я дождалась, что он тоже улыбнулся. Я снова посмотрела на звезды. Что в этом мужчине заставляло меня чувствовать себя защищенной? Я никогда не думала, что можно так долго просидеть рядом с кем-то, не сказав ни слова, и при этом не испытывать неловкость. В Иване таилась какая-то сила. Когда я находилась рядом с ним, у меня возникало ощущение, будто я прислонились к скале, огромной и вечной, которая никогда не рухнет. Ему тоже довелось испытать боль утраты, но это сделало его только сильнее. В отличие от него я бы не перенесла еще одну потерю.
— Я пошутил. — Иван снова протянул мне корзинку с пряниками. — Что ты хотела мне сказать?
— Нет, нет, ничего, — отозвалась я. — Ты прав. Лучше просто молчать и смотреть на звезды.
Мы опять замолчали, и опять я не испытывала никакой неловкости. Волны успокоились, огни в лагере стали гаснуть один за другим. Я искоса посмотрела на Ивана. Он сидел, прислонившись к камню, и смотрел на звезды. Интересно, о чем он думал?
