Моримото снова хохотнул и хлопнул ее по спине, как старший брат. Сигарета выпала изо рта Ханы, Моримото вдавил ее в пыль носком ботинка. Вернулся солдат, и Моримото принялся болтать с ним, будто никакой Ханы рядом и не было. Моримото ткнул солдата в плечо, они захохотали, солдат козырнул, и Моримото ответил тем же. Подошел еще один солдат и повел Хану к джипу, стоявшему у здания станции. Моримото снова закурил, выпустил клуб дыма в сторону Ханы. Во рту девушки все еще стоял горьковатый привкус табачного дыма.
Было темно, и она мало что различала в маньчжурской глуши, лишь мелькали редкие кусты, за которыми открывался бесконечный простор. Она никогда не видела такого черного-черного неба, ни луны, ни звезд, нечему осветить путь. Водителю еле хватало света фар, чтобы держаться ухабистой грунтовки. Хана заснула, в чувство ее привел грубый тычок.
– Приехали, вылезай, – велел солдат.
Фары высвечивали большое деревянное строение. Два этажа, верхние окна зарешечены. Открылась дверь, выпуская конус света. Еще один солдат поманил их внутрь.
– Пополнение? – крикнул он.
– Да, от капрала Моримото.
– Само собой. – Взрыв смеха.
Они козырнули друг другу, и водитель, не оглянувшись на Хану, запрыгнул в кабину. Хана смотрела, как он заводит мотор и отъезжает. Солдат впустил ее в дом и запер дверь. Он кого-то позвал, и тут же появилась старуха, одетая на китайский манер. Она обвила рукой талию Ханы и повлекла девушку куда-то в глубину здания. Хана не сопротивлялась, присутствие женщины ее чуточку приободрило. Возможно, это какая-то мастерская.
– Скажите, где я? – спросила она по-японски. Женщина не ответила. Хана повторила вопрос, но старуха молча подвела ее к обшарпанной деревянной лестнице, уходившей в кромешный мрак.
– Что там? – спросила Хана.
Женщина зажгла свечу и начала подниматься. Хана медлила, стоя у подножия лестницы. В сумраке она различила на стене портреты девушек в рамках. У всех одинаково угрюмые лица и остриженные волосы. Под рамками номера. Темные глаза будто следили за Ханой, когда она поднималась за женщиной, тщетно пытаясь отогнать подступивший страх.
Пламя свечи отбрасывало неверные блики на стены мрачного коридора, но света было так мало, что Хана ничего не могла разглядеть. Они миновали несколько дверей, женщина остановилась перед очередной, отомкнула ее ключом. Хана неуверенно вошла, и старуха тут же развернулась, чтобы уйти.
– Подождите, – окликнула ее Хана. – Пожалуйста, скажите, где я?
Но шлепанцы старухи уже шаркали по деревянным ступеням.
Хана осталась одна в темноте. Когда глаза немного привыкли к мраку, она увидела циновку у стены, рядом – таз. Хана бросилась к нему, таз был полон холодной воды. Она подняла его, поднесла к губам, и вода потекла в горло. Она пила и пила, не задумываясь, чиста ли вода и зачем она здесь. Выпила все до капли. Затем легла на циновку и стала ждать.
Скрипнула дверь, и Хана резко пробудилась. Перед ней стояла старуха с подносом в руках. Она поставила поднос на пол – рисовая похлебка и японские пикули. Хана села и обрушила на старуху град вопросов:
– Где я?.. Зачем я здесь?.. Когда мне можно поехать домой, к маме? – В отчаянии глядя на старуху, повторила вопросы по-корейски.
Женщина помотала головой. Она говорит на другом языке, решила Хана, на мандаринском, наверное. Старуха ткнула пальцем на рис и заковыляла к двери. Когда она выходила, в комнату вплыл глубокий, какой-то нечеловеческий стон.
– Что это? – испуганно спросила Хана, но старуха снова лишь мотнула головой, не оглянувшись.
Хана подошла к двери и выглянула в коридор. Старуха шаркала прочь, сутулая, почти горбатая. Хана решила, что место не такое уж скверное, раз ее не заперли. Кажется, она вольна бродить по дому, как будто вовсе не пленница, а если пленница, то старухе, похоже, все равно – пусть бежит. “Или бежать отсюда некуда”, – тут же мелькнула мысль.
Звук повторился – не то стон, не то вой, утробно-низкий, словно то был голос самой смерти. Хана едва не захлопнула дверь и не забилась в угол, но она должна выяснить, что за создание издает этот страшный звук. И тогда, может, поймет, где она и зачем ее сюда привезли.
Оказалось, что ее комната выходит на галерею, откуда видно небольшой зал, а там новые двери. Внизу горели свечи, и Хана видела довольно отчетливо. В зале было пусто, как будто в дом еще не завезли мебель.
Стон раздался снова, Хане показалось, что он донесся из ближайшей к лестнице двери. Она стояла нараспашку, внутри двигались тени. Забыв о страхе и желая лишь одного – определить источник звука, Хана крадучись спустилась по деревянным ступеням, морщась при каждом скрипе. Лица на портретах девушек будто парили над ней, следя за ней, обличая. Хана отвела взгляд и на цыпочках подобралась к открытой двери. Задержав дыхание, заглянула в комнату.
На циновке у дальней стены сидела женщина. Ноги ее были раскинуты, бедра в крови. Между ее ног сидел на корточках мужчина, лицо прикрыто повязкой. Волоски на шее у Ханы зашевелились, когда она осознала, что жуткие стоны исторгает окровавленная женщина.
