– Ей надо тужиться, – сказал мужчина по-японски.
Хана не видела, к кому он обращается, но тут раздался женский голос, сказавший по-корейски:
– Доктор велит тебе тужиться.
Хана судорожно втянула воздух. Кореянка. Женщина снова закричала – низко, утробно, скорее звериный крик, нежели человеческий. Хана собралась взбежать обратно наверх, ей было страшно, и в то же время она ощущала надежду – она попала к корейцам.
– Она не хочет, – сказал японец.
Хана застыла.
– А ребенок? – спросила невидимая ей кореянка.
– Он уже мертв.
– А операция ей не поможет?
– Слишком велик риск инфекции.
– Так что же с ней делать?
– Пусть тужится или умирает. Скажи ей, что пусть напряжется, если жизнь дорога.
Хана не стала ждать дальнейшего. Она бесшумно взлетела на второй этаж, нырнула в комнату и упала на циновку. Ее трясло, и, чтобы усмирить дрожь, она подтянула к груди колени, плотно обхватила. Прислушиваясь к мучительным крикам роженицы, она поглядывала на поднос с водянистым рисом и пикулями. В желудке заурчало. Хане было тошно себе признаться, что ей хочется есть, несмотря на летящие снизу предсмертные вопли. Но их было недостаточно, чтобы перешибить это тянущее чувство голода.
Она взяла миску и выхлебала рисовую жижу. Опустошив посудину, в один присест проглотила пикули и вытерла лицо подолом. Из-за двери донесся очередной стон, и Хану замутило. Тошнота была столь нестерпимой, что Хана едва успела наклониться над тазом. Ее вывернуло.
Рис, вода, пикули – все выплеснулось в таз. Утершись ладонью, Хана встала и подняла таз, чтобы снести его вниз и найти, куда можно опорожнить. На полпути к лестнице ее настиг новый стон-вой, и она быстро вернулась в комнату.
У двери Хана заметила деревянную табличку. На ней по-японски были вырезаны название цветка и цифра: “Сакура 2”. Поставив таз, она снова вышла в коридор и изучила другие двери. “Цубаки 3”, “Хината 4”, “Кику 5”, “Аямэ 6” и “Рико 7”[7]. Дойдя до последней двери, она услышала шум с другого конца коридора, где находилась ее комната.
Хана вернулась и обнаружила, что ее дверь не последняя, за ней есть еще одна. И на табличке вовсе не название цветка, а женское имя. “Кейко 1”[8]. Из-за двери донесся шорох. Надеясь найти хоть кого-то, кто объяснит ей, где она и зачем здесь находится, Хана коснулась дверной ручки. Сердце сбилось от страха с ритма и колотилось слишком быстро, слишком сильно, дыхания не хватало. Ручка подалась легко.
Комната была в точности как у Ханы. На циновке сидела на коленях женщина, лицо она закрывала ладонями. Подле циновки горела свеча. Плечи ее вздрагивали от сдавленного плача. Хана хотела было закрыть дверь, но женщина уже заметила ее, опустила руки.
Они с Ханой молча смотрели друг на друга.
– Ты, наверное, новая Сакура, – сказала наконец женщина по-японски.
Хана с облегчением поняла, что теперь-то сможет расспросить.
– Вы Кейко? – спросила она, вспомнив табличку.
Женщина кивнула. Значит, на табличках написаны имена. И Хану теперь зовут Сакурой.
– Ты такая молодая, – покачала головой Кейко. – Сколько тебе лет?
– Шестнадцать, – ответила Хана, стыдясь своего тонкого девчоночьего голоса. При свете свечи ей казалось, что Кейко за тридцать.
– Когда-то и мне было столько. А сейчас кажется будто прошла целая жизнь.
Женщина внизу опять застонала, и Кейко зажала руками рот, подавляя всхлип.
– Вы ее знаете?
– Она моя подруга, – ответила Кейко после долгой паузы.
– Ребенок умер, – вырвалось у Ханы. Желудок снова свело судорогой.
– Это хорошо. – Фарфоровое лицо Кейко потемнело.
Хана была обескуражена.
– Она тоже может умереть. – Неужели и это приятная новость?
– Тоже было бы хорошо. – Но голос женщины был полон тоски.
– Не понимаю, – тихо произнесла Хана.
– Скоро поймешь, – ответила Кейко, не глядя на нее. – Ступай к себе. Если тебя здесь застанут, нам обеим придется плохо.
Хана порывалась спросить, что она имеет в виду, но снизу донесся мужской голос.
– Уходи! – яростно прошептала Кейко.
Хана быстро вышла, подхватила стоящий у двери таз и скользнула в свою каморку. Тесное пространство быстро наполнилось вонью желчи. Хана подумала, не опорожнить ли таз в окно, но, вспомнив страх Кейко, отказалась от этой мысли. Она легла на циновку, в голове крутились зловещие слова соседки. В тот день никто так и не пришел, и Хана заснула, обхватив руками пустой ноющий живот.
На следующий день она узнала, что подруга Кейко умерла в родах, но еще до этого поняла, зачем она сама здесь.
Дочь мягко сжала плечо Эми, та проснулась. В глаза будто песку насыпали.
– Завтрак готов, – улыбнулась Джун Хви.
Эми уловила запах кофе, риса и жареного сига. В желудке у нее заурчало. Она с трудом поднялась с дивана, на котором заснула под утро, колени хрустнули. Снежок приветственно завилял хвостом и увязался за ней в ванную. Его вовсе не смущал ее утренний ритуал. Да они с этим песиком как давние сожители, будто знакомы много лет. Эми поплескала в лицо холодной водой, набрала в сложенные ковшиком ладони и промыла глаза. Освежившись, поманила собаку и зашаркала в кухню.
