Только тогда монголы будто увидели Хану. Алтан с отцом взяли ее под руки, помогли встать и быстро понесли ее, держа на весу между собой, мимо остатков советского лагеря. Знакомые пони сгрудились за пределами лагеря. Хана обрадовалась, увидев черную лошадь Моримото. Алтан подсадил Хану на пони и сам сел сзади. Они пустились вскачь, и вдруг сквозь топот копыт прорвался крик орла.
Хана оглянулась. Вслед им смотрел русский переводчик, а на руке у него сидела птица Ганбаатара. Орел закричал снова. Ганбаатар заплатил за ее свободу самым ценным, что у него было. Моримото сказал, что для монголов орлы важнее жен и детей, но Ганбаатар отдал своего добытчика и друга за девушку, которую толком и не знал.
Не оборачиваясь, Ганбаатар мчался вперед, увлекая маленький отряд в горы. Алтан подгонял пони. Хана не знала, чего ему стоило уговорить Ганбаатара обменять свое сокровище на девушку. Но она знала другое: им обоим она обязана жизнью.
– Я знаю, тетушка. Не беспокойтесь, – ответила Джун Хви и опустила старую маску матери. Трещина на стекле мешала видеть, но это и не так важно. Она нырнет не очень глубоко – главное, вспомнить, что значит быть хэнё.
Чин Хи кивнула и тоже опустила на лицо маску. Это был сигнал остальным ныряльщицам: пора. Они устремились в море, а заплыв достаточно далеко, скрывались под водой, устремлялись ко дну, на поиски сокровищ, которые прокормят их, позволят отправить в школу детей и сохранят память о юной хэнё – исчезнувшей, но не забытой.
Джун Хви нырнула, и ее обожгло холодом зимнего моря. Она задержала дыхание, заработала руками и ногами, сопротивляясь течению, которое толкало ее обратно на поверхность. Постепенно, выпуская через нос воздух, она погрузилась на глубину, в ушах запульсировало дыхание океана. Подводный мир приветственно раскрывался навстречу, рыбы сновали меж колышущихся водорослей. По дну полз краб, собирая мусор. Поблизости притаился красный осьминог – выжидал, когда краб окажется поближе. Кислород в легких закончился, и Джун Хви медленно всплыла, глядя вниз на осьминога, медленно скользившего по дну.
Наверху ее ждала Чин Хи.
– Для первого раза неплохо.
– Похоже, кое-что еще помню, – улыбнулась Джун Хви, отдышавшись.
Она была довольна, что не забыла уроки матери. Остров она покинула совсем еще девочкой, а теперь уже и немолода. Почему же она так долго не могла найти дорогу домой?
– Она гордилась тобой, – сказала Чин Хи.
– Я знаю.
Джун Хви оглянулась на берег. С камней ей махали руками самые старые ныряльщицы. Их хрупкие тела уже не могли погружаться в ледяную февральскую воду, но все они пришли из уважения.
Перед отъездом из Сеула она впервые после смерти матери навестила статую. С нею пошли Лейн и племянник. На месте, где мать утешилась последними минутами покоя, Джун Хви накрыла глубочайшая печаль. Слезы на январском ветру высыхали почти мгновенно, и Джун Хви не пришлось прятать лицо от племянника. Мальчик сильно вытянулся за последние месяцы, он стоял перед статуей и смотрел на нее так, будто ждал, что бронзовая девушка сейчас встанет и поприветствует гостей.
Джун Хви удивилась, когда мальчик вдруг поклонился статуе, низко, почтительно. Склонился почти до самой земли, выпрямился и поклонился еще дважды. Джун Хви вцепилась в руку Лейн, наблюдая за племянником, изумленно и с гордостью. А когда потом он вдруг ссутулился, поник – то ли от скорби, то ли от смущения, – прониклась к нему глубочайшей нежностью. Мальчик по-детски вытер ладонью нос и повернулся к тетушке:
– Смотрите, кто-то принес цветы.
Из-под вязаного пледа, который продолжал укрывать плечи статуи, выглядывали белые цветы. Джун Хви приподняла плед. На коленях у девушки лежал траурный букет белых хризантем. Лепестки были совсем еще свежие, и она нагнулась, чтобы коснуться их щекой.
После похорон матери Лейн разыскала скульпторов. Завязалась электронная переписка, и они поделились источником вдохновения. В пансионат, расположенный в Кёнгидо[15] – одновременно и обитель, и музей, где бывшие “женщины для утешения” жили под присмотром медперсонала и делились своими историями с посетителями, – попала потрепанная временем и испачканная кровью черно-белая фотография. В музей снимок передала дочь женщины, попавшей в годы Второй мировой войны в плен к советским солдатам. На обороте имелась надпись: “Девушка-хэнё, 1943”. Лицо привлекло внимание скульпторов. Волосы у девушки были собраны узлом на затылке, а не острижены, как на большинстве других фотографий. Прическу для статуи они, конечно, изменили, чтобы она соответствовала облику “женщин для утешения”, но печальное лицо было лицом с той фотографии.
Джун Хви вглядывалась в лицо, что принесло покой ее умиравшей матери.
“До свидания, тетя Хана, – прошептала она. – Жаль, что мы не встретились раньше”.
