Началась выволочка довольно обычно. Я делал вид, что почтительно внимаю нотациям, хотя думал о своём, если можно так назвать странный случай в клубе. Изучив материалы, я понял, что у меня появились новые вопросы к пленнику и с тоской прикидывал, когда будет удобнее их задать. Другая работа тоже ведь наступала на пятки. Саторин, безусловно, был прав. Площадку изучить следовало, поскольку до поединка оставались всего сутки, но я полагал, что осторожность важнее успеха на подмостках.
Тупая ограниченность только своими целями и задачами всегда казалась мне странной, но может быть этим и объяснялся безусловный прорыв моего взбалмошного гения? Лишь отбрасывая всё лишнее можно достичь главного. Впрочем, для решения побочных забот он и держал при себе меня и Шерил.
— Ты слушаешь или нет?! — загремел он так, что я рефлекторно подпрыгнул на месте.
И не возразить, потому что действительно не обращал никакого внимания на поток ненужных, как мне казалось, слов. Опять виноват. Стыд мимолётно овеял душу горячим ветерком и рассеялся без следа. Не потому, что я бесстыжий, хотя и это тоже, просто до сих пор мне всё всегда сходило с рук, и я успел увериться, что так оно и останется в дальнейшем.
Новое увлечение Саторина игрой в слугу и господина казалось несерьёзным. Любовниками мы ведь были только номинально, а раз вместе не спали, то какой прок от ролевых забав? Я беспечно смотрел на творца, когда он подходил ко мне, никак не отреагировал, когда вцепился пятернёй в рубашку и полетели во все стороны пуговицы и прочие элементы дизайна — одежда дешёвенькая, пусть хоть всю изорвёт, если это поможет ему успокоиться — не поверил в худое, когда в голый живот воткнулся холодный жёсткий предмет.
Я совершенно расслабился, болван, и поэтому боль накрыла неожиданно и с головой. Закипело всё: кожа, мышцы, нервы. Лопнули, вылетая из орбит глаза, напрочь вышибло дыхание, сердце заметалось в груди, круша рёбра. Ноги перестали держать, ватные колени подогнулись, сдавая тело на откуп полу. Мир взметнулся, опрокинулся, вернее, это я падал убитый, но ещё живой.
Несмотря на то, что глаз у меня, казалось, больше нет, я продолжал видеть. С отрешённостью камеры слежения я наблюдал причудливые детали стола и прочей мебели, которые никогда не разглядывал с этой позиции, а затем ступни Саторина у своего лица. Дорогущие ботинки заполнили всё поле зрения.
Я, видимо, лежал на боку, поэтому он грубо перевернул на спину, добавив новую порцию боли в беспомощно трепещущее тело. Сказал раздельно, словно вколачивал колья:
— Хотел отложить наказание на время после поединка, но ты ведёшь себя безобразно, так что получи аванс и предвкушай остальное.
Затем он сел в кресло, но так, чтобы я продолжал его видеть и добавил веско:
— Не пытайся, кстати, протестовать. В контракте записано, что ты мой любовник, а значит, я вправе наказывать, как сочту нужным. Из дома тебе выходить запрещено, кроме тех случаев, когда будешь сопровождать меня. Всё, убирайся с глаз долой.
Легко сказать! Я пошевелиться не мог, мышцы, скрученные судорогой, не повиновались. Лежи на животе, глядишь, попытался бы ползти, а так ощущал себя беспомощным как перевёрнутый жук. Ботинок Саторина нетерпеливо постукивал по ковру. Я понимал, что промедление будет сочтено очередной дерзостью и я получу добавки, хотя на этот раз и не виноват ничуть, поэтому собрал все силы, какие смог.
Любое движение добавляло боли в истерзанный организм, но с этим пришлось смириться. Кое-как я ухитрился сесть, подтянуть колени к животу. Иногда я не мог сдержать стонов, но старался, потому что для Саторина, судя по его виду, мои вопли звучали сладкой музыкой.
Никогда он не был садистом, что-то произошло неладное, но разбираться с этим следовало позже, а сейчас просто уползти в свою нору и зализать раны. Встать я смог, но на ногах держался крайне неуверенно, падал много раз, пока брёл по бесконечной анфиладе комнат к лифту, ехал, скрючившись, наверх, полз из последних сил в свою комнатушку под крышей.
Уже изнемогая, я всё же сумел стащить с себя остатки одежды, она раздражала кожу, причиняя лишние страдания, и свернулся в комок на любимом диване.
Более всего сейчас хотелось провалиться в беспамятство и бред, но я заставил себя сосредоточиться и подумать. Изменился Саторин под влиянием злых наветов на меня, белокурого и пушистого, или сдвиг в его психике имел более материальные причины я пока не знал и разобраться в этом, сидя в своей комнате никак не мог, но вот доделать начатое — вполне. Пробудившаяся от долгой спячки добросовестность толкала на подвиги. Ну и страх стегал по пяткам: это ведь я едва не хлебнул отравленной кровушки, мне предстояло корчиться на полу камеры, исходя пеной и беспомощными криками. Бент, наверное, попинал бы ногами ещё живого и уже дохлого, отводя душу перед неизбежной казнью. Невесёлая перспектива. Шокер, которым воспользовался Саторин был просто цветочком по сравнению с тем, что ждало меня в клубе.
