— У тебя не получилось всё испортить.
— Что поделаешь? — беспечно отозвался я. — Не всё всегда удаётся.
— Значит, ты и есть тот самый Тач? А я не могла понять, почему лицо кажется знакомым.
И всё, развернулась и ушла. Ни в морду, ни истерик — мне даже понравилось, хотя странная фраза про того самого Тача удивила. Впрочем, теперь всё было без разницы. Саторин непременно меня убьёт, и я наконец-то отдохну от тягот этого нелепого мира. Надеюсь, хоть из гроба никто не прогонит.
Вскоре я проводил патрона до машины: он всегда уезжал с мероприятий рано, и это не могло повредить нам сейчас во мнении публики, а сам вернулся в зал и продолжил сверкать аверсом и реверсом, брякая пустой болтовнёй как сдача о прилавок. Работа такая, тут уж ничего не поделаешь.
Когда этот бесконечный вечер закончился, я не чувствовал уже вообще ничего. Машинально проверил, не осталось ли ценных предметов в гримёрке, потом спустился к боковому выходу. Домой хотел добираться на капле, но ждала наша машина. Саторин, вернувшись, потрудился послать её за мной, как видно не терпелось ему приступить к экзекуции.
Меня уже и расправа не пугала, просто плюхнулся на сиденье и ни о чём не думал всю дорогу. Странно, но и голода не ощущал, запах нашего человека-водителя не будил никаких впечатлений. Дом выглядел пустым, должно быть, Саторин отпустил слугу. Готовит мне что-то особенное? Я вошёл и запер за собой дверь. Запах привел в личные покои господина и повелителя, но почему-то не в кабинет, где он наказывал меня первый раз, а в спальню. Саторин был здесь, сидел в кресле, грозный и неподвижный. Я остановился на пороге, вглядываясь в его застывшее лицо. Сложно с этими талантами, действительно никогда не знаешь, что у них на уме.
— Саторин? — произнёс осторожно.
Он слегка шевельнулся, едва заметно, но я сразу понял, что ошибался. Не грозен он был, а предельно напряжён, так зажат, словно состоял из одной непрерывной клокочущей боли. В принципе, думать так было бы логично.
— Тач!
Обычно он называл меня Александром или Алеком, кличка прозвучала особенно, словно призыв о помощи или наоборот. А что — наоборот? Я рискнул подойти ближе. Он не повернул головы, лишь следил за мной глазами, и в этой странной неподвижности угадывалось что-то напугавшее даже вампира. Это я про себя.
— Саторин, ты в порядке?
— Тач! — снова повторил он, а потом, словно учась говорить новым ещё плохо приросшим к месту горлом, произнёс потерянно: — Не бросай меня!
Я чуть на месте не подпрыгнул от неожиданности и нового приступа боли, не то собственной, не то залетевшей ко мне от Саторина. Словно эхо в пустом зале, это странное неудобство оглушило голову и породило неуместное стеснение в груди. Показалось там всё ещё болтается на подвесках жил сердце, более того, оно чувствовать не разучилось!
— Что за глупости, Ринни! Не собираюсь я тебя бросать! Ну лопухнулись разок, это бывает, с этим ничего не поделаешь, отряхнём перья и снова полетим. Ты переживаешь? Я понимаю, гении они такие хрупкие, их существование посвящено искусству, им сложно бывает примоститься в нормальном бытии.
Голос слегка охрип, но повиновался. Я болтал всякую чушь, а Саторин смотрел на меня всё так же непонятно, глаза блестели страданием, но теперь я сообразил, что сильнее и мучительнее боли его терзал страх. Не грозный тиран был передо мной, а напуганный как малое дитя, растерявшийся среди нас, бездарей, талант.
Что предпринять, я решительно не знал. Следовало успокоить патрона, да только не помнил я как это делается. Были у меня в своё время птенцы, но давно отпустил их на волю: пусть ищут свою судьбу, лишь бы меня не нашли. Растерялся теперь за давностью событий!
Я сделал ещё два шага, осторожно сел на ручку кресла и обнял Саторина за плечи. Не уверен, что у меня получилось правильно, ангажемента мне подобная сцена не обеспечила бы в самом захудалом театре, но гений мой чуть подался навстречу, робко приник к боку.
Такой в этом несмелом движении звучал призыв, так беззаветно его душа просила помощи, что и до меня, наконец, дошло. Не скажу, что всё и сразу, но я проникся его отчаянием и так же неловко, как до этого обнял, потрепал свободной ладонью чёрные кудри.
— Саторин, успокойся. Я здесь, рядом. Никуда твой Тач от тебя не денется.
— Я был с тобой жесток. Словно помрачение нашло.
— Ну и договоримся считать это временным безумием. Гениям разрешается иногда слетать с катушек, это идёт на пользу как имиджу, так и творчеству.
— Мне очень плохо, Тач.
— Я знаю. Не думай ни о чём, мы справимся.
Я чуть-чуть встряхнул его, обнял крепче, и он вздохнул длинно и благодарно, а у меня в груди лёгкие стали комом, и я вообще перестал дышать. Вот ведь беда какая. Кто же знал, что этот самоуверенный творец, великий вершитель, знаменитый маг на деле так отчаянно раним. Естественно, не мне с моей толстой шкурой было об этом догадаться. Дурак я, и неизлечимо это, похоже.
