Тишина так и не настала, и на фоне людского ропота, то стихавшего, то вздымавшегося как волна, вердикт прозвучал особенно торжественно, словно не несколько избранных решали дело, а стоял за их спиной целый мир.
— Наш юный творец Дина Барри! Привилегия победителю!
Все прожектора мигом развернулись, затопив светом чужую ложу. Девочка казалась совсем маленькой в этом сиянии, но повела себя отважно. Я увидел улыбку, приветственно взлетевшие над головой руки. Она радовалась, но с достоинством, видимо, натаскали её заранее. Мне казалось, что сквозь неодолимую преграду бешеного света она смотрит на меня, хотя вряд ли вообще что-то видела, кроме фееричных огней. От рёва публики содрогались стены, победный марш выносил мозг.
Наша ложа на несколько мгновений полностью выпала из чужого внимания, но вскоре шквал любопытных взглядов должен был рухнуть на неё, потому что люди не только готовы восхвалять победителя, но и жадно любуются унижением побеждённого. Парадокс, к которому всегда надлежит быть готовым. Ну, я уже говорил.
Саторин дрогнул, когда судья объявил не его имя, мне даже показалось, что он готов кинуться на людей с проклятьями, хотя это странное движение вперёд легко объяснялось навалившейся внезапно слабостью.
— Держись! — прорычал я, выпуская клыки.
Когда они в боевом положении, голос звучит по-другому, иначе воздействует на нервную систему, и потом мне тоже требовалась поддержка. Полезно иногда напомнить себе, что ты — вампир, и тебе плевать на всех этих жалких человечишек, потому что на самом деле тебе не плевать.
Саторин вновь пошатнулся, и я рефлекторно вцепился в его мантию, так дуэнья, хватает за юбку девчонку, готовую побежать за смазливым мальчиком. Творец злобно оглянулся, вырвал одежду. Ну, уже лучше.
— Улыбайся! — сказал я. — Забыл, как это делается?
И показал. Мимикой я хорошо владею, жизнь научила. Не видел себя со стороны, но знал, что лицо моё сияет уверенностью, ласковой добротой и просто-таки возвышенной радостью за чужого бойца. Все мы мол лишь слуги публики и неважно, кому достался первый приз, кому второй. Жизнь прекрасна!
Теперь, когда удар уже нанесли, я чувствовал себя много лучше прежнего. Плохо, если нервы выматывают неопределённостью, а поражение это всего лишь поражение. Их время от времени приходится терпеть, проигрыш — не повод ломаться духом. Время пройдёт, всё наладится.
Саторин отвернулся к залу, но плечи его неуловимо расправились, исчез этот несвойственный ему порыв согнуть спину. Уже лучше. Ох. Самое трудное ещё предстояло. За себя я не волновался, какая бы боль не разрывала нутро, снаружи я всё равно будут блестящ как новая монетка и звенеть так же — динь-динь. Я радостно сиял и добросовестно аплодировал, так что, когда судьи и нам уделили внимание, отметив высочайшее, как всегда, мастерство мэтра и прочее бла-бла, был полностью готов встретить все взгляды, которые удосужатся на нас обратиться.
Саторин, как будто тоже справлялся, он снисходительно помахал рукой и толпе, и сопернице, а потом величаво уселся в кресло. Я остался на ногах, как мне и полагалось и придвинулся ещё ближе, чтобы как можно больше дерьма летело в мою голову, минуя почтенные кудри моего господина и повелителя.
Публика на таких представлениях негласно делилась на чёрную и белую. Первой дозволялось следить за процессом, ненадолго подняться на помост, а потом выместись вон, вторая оставалась на банкет. Угощение подавали в соседней комнате, туда заходили именно перекусить, а так люди предпочитали бродить на платформе и приставать с глупыми вопросами к творцам. Здесь же тёрлись обозреватели — главное зло вселенной, именно от их въедливого любопытства обороняться было особенно сложно.
Когда мы с Саториным спустились в толпу началась моя главная работа. Улыбаться, врать, встречать весёлым смехом произносимые гадости, самому плескаться милым ядом при любой возможности, улыбаться, шутить, радостно поддерживать самые глупые идеи, врать, улыбаться — принцип понятен. Я нырнул в эту грязную лужу с головой.
Саторин держался хорошо, да ему и не требовалось много говорить, учитывая, что я трещал без умолку. Только когда люди и обстоятельства нас разделяли, я следил за ним не без тревоги, но всё выглядело пристойно.
Отвязавшись от особенно настырного поклонника, пожелавшего скрупулёзно выложить все претензии к моему патрону, я нырнул за ближайшую скалу короны и едва не налетел на Дину. Запахи различать в этой круговерти я давно перестал, и встреча оказалась неожиданной. Я машинально поклонился. Когда не знаешь, что делать, всегда кланяйся — не помню уже, кто меня этому научил.
Она смотрела пристально, взрослая женщина, а не ребёнок, и насколько эта метаморфоза была следствием моей подлости думать не хотелось. Ладно, отвяньте, я вообще мог поступить с ней гораздо хуже, хотя что там оправдываться — виноват.
— Это было прекрасно! — сказал я в очередной раз продемонстрировав свою коронную улыбку. — Вы необыкновенно талантливы!
Интересно, что бы я чувствовал, если бы мы ещё и переспали? Да ничего, устал я от эмоций, опустел.
