– Милый, ты всегда все воспринимаешь слишком серьезно. В этом твоя проблема. Мой самый младшенький…
Прямо вижу, как она прислонилась к стене тюремного коридора и разглагольствует, размахивая руками.
– Пока, мам.
– Держись братьев. С ними ты в безопасности.
– Пока, мам, – повторяю я и кладу трубку. На сердце какая-то тяжесть.
Так и стою у телефона, пока не заканчивается время для подготовки домашних заданий и из комнат не выбегают ученики.
На полосатом диване устроились два одиннадцатиклассника-футболиста, Рауль Петак и Джереми Флетчер-Фиске, машут мне. Киваю в ответ и иду к автомату за большим стаканом кофе с шоколадом. Вообще-то, автоматы здесь для учителей, но мы постоянно пьем кофе, и всем плевать.
Сажусь на диван, Джереми корчит рожу:
– Гигишники наслали порчу?
– Да нет, мамочка твоя, – отвечаю я беззлобно. ГГ – это сокращение, какой-то длинный медицинский термин, который значит просто-напросто «мастер». Отсюда и гигишники.
– Ой, ладно тебе. Есть предложение. Сведи меня с кем-нибудь: надо поработать над девчонкой, хочу затащить ее в постель после выпускного. Я заплачу.
– Не знаю никого.
– Врешь. – Джереми смотрит на меня пренебрежительно, словно удивляется, что еще приходится эдакое ничтожество уламывать. Когда Флетчер-Фиске просит помочь, такие, как я, должны прыгать от радости. Мы же за этим только и нужны.
– Она обещала снять все амулеты – сама не прочь развлечься.
Сколько, интересно, он готов заплатить? Нет уж, все равно маловато будет, чтобы нарываться на неприятности.
– Извини, ничем не могу помочь.
Рауль достает из внутреннего кармана куртки конверт и сует мне.
– Слушайте, отстаньте! Говорю же: не могу, и все.
– Да нет. Я тут видел мышь. Уверен на все сто, она бежала к мышеловке – ну той, с клеем. Пятьдесят баксов на клей. Сегодня попадется.
Рауль ухмыляется и чиркает пальцем по горлу. Джереми недоволен. Думал еще меня потрясти, но разговор уже ушел в другую сторону.
Запихиваю конверт в карман. Надо бы реагировать спокойнее.
– Надеюсь, нет. Очень уж полезная для бизнеса мышь. Пусть еще побегает.
Вечером напомню Сэму записать эту ставку. Пусть тренируется.
– Ага, тебе лишь бы денежки наши прикарманить, – улыбается Рауль.
Пожимаю плечами. А что тут скажешь?
– Спорим, отгрызет себе лапку и слиняет. Она настоящий боец, – встревает Джереми.
– Так и поставь, – откликается Рауль. – Ну что?
– Денег не взял.
И Джереми нарочито клоунским жестом выворачивает карманы брюк.
– А я одолжу, – смеется его приятель.
Кофе слишком горячий, обжигает мне рот. Как же противно с этими двумя разговаривать.
– Если будешь ставить – Сэм примет.
Футболисты замолкают и пялятся на моего соседа. Тот сидит неподалеку и что-то вычерчивает на миллиметровке. За тем же столом Джилл Пирсон-Уайт кидает игральные кости и торжествующе воздевает кулак.
– И ты ему наши деньги доверишь? – интересуется Рауль.
– Вы доверяете мне, а я доверяю ему.
– Доверяем? Прошлой ночью ты тут просто какой-то «Полет над гнездом кукушки» устроил. – Девчонка Джереми изучает драматургию, вот он и нахватался названий фильмов. – А теперь уезжаешь?
Как же я устал! Поспал днем и кофе выпил, но все без толку. Еще и объясняй всем подряд про хождение во сне. И никто не верит.
– Это мое личное дело, – бурчу я, а потом дотрагиваюсь до торчащего из кармана конверта, – а вот это профессиональное.
Лежу и пялюсь в потолок. Надеюсь, кофе поможет. Если и сегодня буду ходить во сне – выкинут из школы насовсем, поэтому спать нельзя ни в коем случае. Слышно, как в коридоре возится собака, царапает когтями по паркету, устраивается поудобнее и ложится под дверью.
Интересно, как дела у Филипа? Он мне ни разу в глаза не посмотрел с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Не то что Баррон. И с сыном своим никогда не разрешал играть. А теперь придется торчать в его доме, пока не вернусь в Веллингфорд.
– Эй, – Сэм тоже не спит, – на тебя смотреть страшно. Лежишь и таращишься в потолок, как мертвый. Не моргаешь даже.
– Моргаю. Просто не хочу засыпать, – стараюсь говорить тихо.
Сэм, шурша простыней, переворачивается набок.
– А чего так? Боишься, что…
– Ага.
– Ясно.
Хорошо, что выражение лица в темноте не разглядеть.
– Представь, что ты сделал нечто ужасное, такое, что боишься смотреть в глаза тем, кто об этом знает…
Я почти шепчу. Сэм меня, может, и не слышит вовсе. Зачем я вообще начал, тем более сейчас? Никогда ни с кем об этом не говорил.
– Так ты правда хотел спрыгнуть с крыши?
Черт, да сколько можно об этом!
– Нет, не хотел, честно.
Лежит сейчас, небось, и думает, чего бы такого сказать. Кто меня тянул за язык?
– Ну хорошо, сделал я что-то ужасное. А зачем?
– А ты и сам не знаешь.
– Глупость какая-то. Как я могу не знать?
Наш разговор, наверное, похож на одну из его настолок. Вы на перекрестке. Маленькая извилистая тропинка ведет к горам, а большая – к городу. По какой отправитесь? Словно я персонаж, за которого он играет, но правила больно дурацкие.
– Не знаешь, и все тут. В том-то и дело. Не веришь, что вообще на такое способен, но сделал.
Мне правила тоже не нравятся.
Сэм усаживается на постели.
