Я кинулся туда. В это время дрогнул центр. И на моих глазах цепи, взводы, роты одна за другой, словно от дуновения ветра, свертывались и кувырком скатывались назад. Как морские волны при отливе.
Закружилась голова, задрожали колени, и ослабли мускулы в руках.
Я закричал что-то неистовое и бросился вперед, стреляя из винтовки.
Было уже совсем светло.
Я вбежал на холм. Немного вправо восходило багровое солнце, словно налитое кровью. Солнце показывалось с той стороны, откуда потоками лился свинцовый дождь. Оглянулся назад: в кустах и ложбинах барахтались кучки наших красноармейцев, откатываясь назад. Не помню, какое у меня было чувство, но мне захотелось, чтобы эти откатывающиеся серые волны увидали меня…
Свинцовый дождь накалял воздух и насвистывал в уши смертельные песни.
А солнце поднималось: оно стало уже не красным, а золотым.
— Товарищи, вперед! Товарищи… — кричал я откатывающимся цепям.
Никто меня не слышал из-за свиста пуль и стонов.
Тогда я закричал в пространство:
— Уррра-а-а, — и кинулся вперед, стреляя из винтовки беспрерывно и беспорядочно.
Теперь мне уже не было дела до человеческой массы, застрявшей в ложбинах и бегущей в панике от врага. В сознании горели только слова: «Во что бы то ни стало».
Словно споткнувшись обо что-то, я упал ничком так же, как падали другие. Правое плечо сделалось тяжелым и, казалось, врывалось в землю, как якорь.
Я подумал, что весело умирать. Вот так, с размаху.
Едва блеснула в сознании эта смутная мысль, как подо мной пропала земля, а надо мной потухло солнце, и стал я вне пространства…
Сознание ко мне вернулось только тогда, когда я лежал уже на походной койке и фельдшер перевязывал мне рану.
А бригада?
Она, оказывается, вслед за мной ринулась вперед, цепь за цепью. Стремительным натиском смяла противника…
Вечером у нас, по обыкновению, было весело. Вор-Коротыга рассказывал свои похождения. А потом заиграла гармоника. И опять запели:
Дружно, хорошо пели. Не хватало только хриплого баса нашего мужика.
— Эй, ты, дядя Пиляй, — крикнул ему Вор-Коротыга. — Ну-ка, пригаркни нам.
Дядя Пиляй лежал и молчал. Глаза его были закрыты. Кто-то ткнул дядю Пиляя в бок. Он не отвечал и лежал, как колода. К нему подошел еще кто-то, потрогал его и, обратившись к истопнику, который с ленивым видом прижался к притолоке двери, готовый хоть целую вечность слушать гармонику, сказал:
— Санитар, а санитар, погляди-кось. Дядя-то Пиляй, никак, помер.
— Ну-к, что ж, чай, все помрем, — ответил истопник и не двинулся с места.
У меня по спине прошли мурашки: среди нас, живых, дядя Пиляй был действительно мертв. Он скончался тихо, словно заснул, убаюканный нашими песнями.
Вор-Коротыга и другие раненые продолжали петь:
«Кочегарка» — это наша, наша душа.
Будучи в Москве, зашел в МК повидаться с приятелями. Много народу толкалось там в беспорядке.
— Товарищ, где тут хозяйственная часть? — отталкивая меня в сторону, гремел скорее в пространство, чем ко мне, густым басом некий товарищ, одетый в грязный полушубок, непонятно стянутый солдатским ремнем, и в шапке с ушами.
Не успел я ему ответить, как он уже обратился к высокой девице, попавшейся навстречу:
— Товарищ, я агитатор… Я из агитотдела, мне нужно хозяйственную… — но не договорил, так как тут же заметил своего приятеля:
— А, друг, ты все еще здесь толкаешься? Видал Гришку?.. Я уже с пятого митинга… Жрать хочу ужасно.
— Ступай в хозотдел. Там «карие глазки»[17] получишь.
— Вот я его и ищу… Жрать хочу прямо — в-в-во…
И, разминовавшись со своим приятелем, человек в полушубке, громоздкий и неуклюжий, толкая с дороги встречных, продолжал искать хозотдел.
Мне видно было, как в воздухе потрясался его упрямый затылок. И именно по этому затылку можно было судить, что у агитатора, должно быть, серьезный аппетит.
В углу одной из комнат двое с портфелями шумно спорили о чем-то принципиальном. И под этот общий гул «ундервуды» и «смис-премьеры» вперебой отбивали такты, как бы разделяя звуки на клеточки.
Тишина была только в одном углу: там, где за черным столом сидели в ряд четверо со смуглыми лицами монголов, уставившись сосредоточенно в бумаги. На стене над ними висела надпись: «Секция корейской организации».
Кто-то меня схватил за рукав.
— Здравствуйте, Терентий Антонович, — прощебетал женский голос.
— Здравствуйте, здравствуйте, — ответил я, не понимая, с кем имею дело. Но на всякий случай сделал радостное лицо.
— Вы с фронта?
— Да.
— Милый, дорогой Терентий Антонович, вы, наверное, на съезд приехали? Ради бога, достаньте мне билетик гостевой или лучше — на сцену… я теперь коммунистка… и… записалась в партию и… в комячейке, — торопилась все высказать моя незнакомая знакомка. — И… очень часто бываю на митингах и лекциях товарища Коллонтай… Даже познакомилась с ней…
