— А кто в этом виноват? Они, они виноваты, мил человек, — баба даже вскочила, и глаза ее заискрились. — Вот энти, которые мякишу едят с соломой, они и виноватые. Где б стакнуться да сговориться — они ругаются. Мне что? Не мое это дело, а кабы я с ними была, я бы богатеев не стерпела. Виданное ли дело: ведь теперь республика. Когда же бедноте и отстоять себя, как не теперь? По совести тебе скажу, и богатеев бы я по шапке да и комиссаров бы не стерпела. Потому к делу мало способны, а все больше живность по дворам ищут. Вон вечор у нас тут драка была: Микита Шелкунов, богатущий мужик, свадьбу устроил; к нему пришли трое: милиционер Фомка, коммунист один да предсядатель из волости, Алексей Петрович. «Давай, — говорят, — налог денежный». А Микита Шелкунов и говорит: «От налога не запираюсь, а только давайте спервоначалу выпьем для-ради проздравления, как, дескать, на свадьбе». Выпили. Вот милиционер и говорит: «Хороший ты мужик, Микита, хоша и кулак. Жалаю, — говорит, — ослобонить от налога». А предсядатель ему: «Врешь! Ты ничего не можешь! Это я могу ослобонить», — полез на обоих: «Врете, — говорит, — вы оба, потому как у нас ячейка и вы под нами находитесь». — «Не верь, — говорит, — им, Микита Федотыч, — только я один могу с тебя налог сбросить». Слово за слово, а опосля в драку и — пошла писать!
Мне захотелось еще раз испытать Матрену, и я спросил:
— Что ж, выходит, при царе лучше было?
— Лучше ли, хуже ли, а только нам теперь его не надо. Теперь нам республику давай.
— А голод?
— Народ переможет, чай, не французы! Э-э, брат, загни другую загадку, а с этой мимо проходи.
— Да как же, ведь людям нужен хлеб-то?
— Будет солнышко — будет вёдрышко. Будет вёдро — будет хлеб.
Нет, видно, ее не испытаешь! Матрена явно отделывалась прибаутками.
Полумесяц скрылся. На небе, прямо передо мной, зарделась светлая полоска.
От холода я передернул плечами.
— Холодно, паренек, — сказала Матрена, — ложись. Часок до свету заснешь.
Странно: не то это женщина, как женщина, не то мать, которая хочет согреть. Вот ведь деревенская баба: и мать, и девка! Не поймешь, не разберешь. В деревне все перепуталось: прошедшее и будущее.
Соскочила, бросила на меня полушубок и пошла.
От полушубка пахло овцой и теплой бабой.
На небе румянился восход. Где-то далеко заржала лошадь. Потом что-то ширкало долго и назойливо: должно быть, свинья чесалась о притолоку хлева.
«Теперь нам республику давай», — говорила Матрена», — вспомнил это. И сознание стало затуманиваться. По лицу скользнул предутренний ветерок.
Хорошо. Я не чувствовал своего тела. Я не спал и спал.
Слышал, как подошел ко мне мой секретарь и ткнул меня в бок.
Значит, надо продолжать путь.
Не попив чаю, потому что торопились, мы направились в дорогу.
Матрена в кацавейке и разноцветном платке широко распахнула ворота. Поклонилась в пояс. Сверкнула в мою сторону карими блестящими глазами. Я заметил в них огонь женской страсти и блеск материнской нежности. Такое разное — и одно и то же.
«Теперь нам республику давай», — опять вспомнил я…
И мы поехали навстречу восходящему солнцу.
Красный лик солнца понемногу стал терять свой кроваво-животный цвет. Про солнце славяне говорили, что оно пляшет, играет, бросает золотые искры дождем. Египтяне поклонялись солнцу, как живому богу. Греки изображали солнце вечно молодым.
А мы? Разве мы не говорим: «Заря свободы», «Солнце революции»? Солнце не перестало быть богом.
Мы едем. Степь… Солнце совсем воцарилось на небе. Стало светло на земле и в душе моей.
И непонятная деревня, и Матрена Семская, и вся жизнь, такая же сложная, как деревня, — все стало понятным и светлым.
Как путник, заблудившийся в лесу, радуется, завидев просвет между деревьями, так я восторжествовал, потому что почувствовал всей душой, что темное время позади нас. Опасности впереди. А солнце и труд — с нами.
«Будет солнышко — будет вёдрышко, будет вёдрышко — будет хлеб».
И надо идти к нему, к солнцу — к источнику тепла и энергии.
Нет, не мечта это, а жизнь доподлинная…
Когда же?..
На этом записки обрываются.
Мелькнула, мелькнула карета, и в ней глазок его. Маленький глазок, с морщинками вокруг. Острый, серый, внимательный. Так хитро и храбро посмотрел в улицу сквозь начищенное кучером стекло.
Вероятно, добрый старик. Наверное, любит детей и пить чай по-старинному, вприкуску.
Мелькнула карета на высоких торжественных колесах и пара лошадей в дышлах. Кони гладкие, вороные; гривы их — волны.
Миг один: вороные — карета — окошечко, в нем глазок, морщинки…
Миг другой: белый дым, в ушах треск; в лицо пыхнуло огнем, засаднило от царапин; серенькое осеннее пальто спереди взметнуло клочками и кепку сбросило. Конец.
А под сердцем волна храбрости.
Что там?
Там, на мостовой, одна вороная лежит и усиленно барахтается задними ногами, шаркая мордой о трамвайную рельсу. На другой стороне, на тротуаре, — обломки кареты. У обломков кучер стонет, сжимая руками окровавленные коленки. Вторая вороная неслась вихрем по тротуару, как лошадь убитого троянца.
