— А ты думал, что там целуются, — крикнул ему кто-то.
И тут же без злобы, с веселым презрением арестовали злосчастного унтер-офицера, посадив в номера «Дрезден»[20].
Возвратившись после обхода в нашу маленькую комнатку штаба, я застал там солдата, который должен был быть связью между нами, штабом и прапорщиком Реутовым. Солдат этот был обрызган грязью и, снявши серую папаху, вытирал пот, обильно струившийся со лба.
— Прапорщик Реутов убит, — сказал мне посланец. — Товарищ Реутов командовал, переходил из одного дома в другой, где сидели наши солдаты. Из одного дома мы вылазку делали против кадетов два раза. И все ничего. А потом Реутов вошел в дом, где засел наш отряд — это на третьем этаже. Шальная пуля его и шандарахни в лоб. Прямо тут безо всяких свалился. Солдаты плакать готовы, особенно нашего полка…
По лицу рассказывавшего струились вниз к подбородку и грязь, и пот, и, может быть, слезы.
Труп товарища Реутова солдаты бережно вынесли из полосы огня.
Там, где теперь против Московского Совета разбит скверик, стояло низенькое здание, похожее на солдатскую шапку прежних времен: без козырька, нахлобученная блином.
То была гауптвахта с запахом карболки, как во всякой цивилизованной тюрьме.
В ней на нарах, у окна, что выходило в переулок, сидел молодой мичман.
На бумагах, в канцеляриях, у следователей писали его дело. Машинистки стройными рядами букв переписывали статьи, из которых каждая грозила смертью. А мичман вчерашней холодной кашей кормил голубей. Кому же приятно думать о смерти?
Голуби ворковали, хватали крупинки и улетали. Тогда мичман скучал. По движению облаков над переулком старался угадать завтрашний ветер.
По вечерам он читал только стихи; а одно стихотворение читал, как молитву:
Утром опять прилетали голуби. А в канцеляриях накапливались бумажечки с печатями и штампами за нумерами и точными числами. Бумаги пророчили мичману русскую гильотину: веревку и перекладину.
За злостную пропаганду против войны.
И даже тогда, когда осенние тучи нависли на небе, мичман все-таки не думал о смерти. Зачем? Ведь завтра прилетят голуби, а в четверг — всегда по четвергам — придет на свидание Елена. Глаза у нее смеющиеся и жуликовато-ласковые, как у цыганки.
Мичман смотрел в окно, когда я вошел к нему.
— Я слышал — в городе восстание, — сказал мичман, спрыгивая с нар.
— Да. А вы?
— Что ж… Я хотел бы быть полезен восставшим.
И смахнул рукой с лица что-то. Может быть, набежавшую мечту.
— Идемте за мной.
Мичман двинулся.
— А фуражка, а вещи ваши?
— Фуражка? Да, верно…
В коридоре караульный начальник — человек с револьвером и шашкой.
— Я не имею права!
— Именем Военно-революционного комитета! — заявил я.
— По долгу присяги и защиты родины не имею права.
— В таком случае вы арестованы. Потрудитесь сдать оружие.
— Насилие?!
— Да.
Двое рабочих — красногвардейцы, — бывшие со мной, обезоружили караульного начальника и посадили на место мичмана. Мичман, я, красногвардейцы перешли через площадь в Моссовет. Оружие караульного начальника надел на себя мичман. В штабе он оперся двумя руками о мой стол и глядя в глаза мне:
— Я жду боевого приказа.
А в другое ухо кто-то вбежавший опрометью:
— Зажгли!
— Кто?
— Юнкера, зажигательным снарядом. Весь дом горит, а в нем наш отряд.
Говоривший был солдат в серой папахе, у которой отвязалась и повисла над ухом левая сторона. По лицу его струился пот. Губы дрожали, как у детей, когда они собираются плакать. Пальцы, обожженные на концах махоркой, сжимали винтовку, теплую от выстрелов.
— Дайте мне пятнадцать человек, я выручу отряд.
— Из нашего полка возьмем, — ответил солдат на предложение мичмана.
А караульный начальник, оставшийся на гауптвахте вместо мичмана, кусал себе губы, ломал пальцы. Он не умел кормить голубей, не умел наблюдать бегущие облака, и некого ему было ждать по четвергам.
В пять утра, на фоне черных огромных окон у моего стола, опираясь на него опять двумя своими кулаками, стоял мичман.
— Все спасены. Погиб лишь прапорщик Реутов. Но не в огне. Убит неприятельской пулей. Весь бульвар до Никитских ворот в наших руках. На всякий случай я обошел все дома в этом районе, отобрав расписку с жильцов, что в доме нет оружия. Если расписка — ложь, — расстрел.
Распахнулась дверь. И пожарный с перевязанной головой:
— Горит!
— Опять подожгли? — спросил мичман.
— Нет, не огонь, бой. Юнкера повели опять наступление, чтоб не дать нам тушить. Мою пожарную команду прямо засыпали пулеметным огнем. Меня в голову.
Мичмана в комнате уже не было; сняв винтовку с плеча, он опрометью бросился на улицу. К своему отряду. Там солдаты цепями лежали на мостовой, по бульвару, у стен домов. И мичман залег в цепь. Потом перебегал от цепи к цепи. Командовал.
— Но — бой. Треск выстрелов, одна, другая жертва — и человек во власти боя. Как человек, разбежавшийся с горы.
