— Ай-яй-яй, Аннам, видимо, ты так и не излечишься от себялюбия. Ну прокатился Дадели, что тут плохого? Я-то купил велосипед, думая, что вы оба будете ездить на нем. А вы… Эх, Аннам, Аннам, нехорошо ты поступаешь! Я старше вас обоих, и вы оба родные мне. Кроме вас, мне больше не на кою радоваться, некем гордиться… Малыш остается малышом, нельзя с ним так строго… Ну свалился разок, подумаешь, не всегда же он будет падать. А ты из-за пустяка готов обидеть братишку. Ай-яй, не нравится мне твое поведение, прямо скажу…
— Тебя, Нурли-ага, как я погляжу, все мои поступки раздражают. То не так, это не так. Ты просто сердишься, что во мне течет кровь не совсем та, что в тебе. Я тебе чужой…
— Замолчи! — прикрикнула мать, и ты не договорил того, что хотел сказать.
Но я сомневаюсь, что недосказанное было чем-то приятным.
Нурли молча встал и ушел на работу.
Ты опустил голову. Тебе стало стыдно и нечего было сказать. А из моих глаз хлынули слезы, которые я так долго старался не выпустить на волю. Не оттого, что у меня болела рука, вовсе нет. Мне сделалось обидно, что ты нашего старшего брата назвал чужим. Уподобясь отцу — пусть пухом ему будет земля! Я был ребенком и многого тогда не понимал еще. Не знал, что отец не любил Нурли за то, что он был рожден от другого отца, погибшего на войне. Помню, в нашем доме я всегда слышал, особенно во время ссор матери с отцом, слова "родной" и "неродной". Да, сейчас ты назвал чужим себя, но знал, как это больно ранит Нурли. Потому что всегда, указывая на нас с тобой, отец и его родия говорили "родной". А называя имя Нурли, говорили "неродной". Ты был любимцем нашей многочисленной родни, в тебе души не чаяли, ни в чем никогда тебе не отказывали. Ты к этому привык. И если даже мне дарили что-нибудь, ты эту вещь быстрехонько присваивал…
На улице от людей мне часто приходилось слышать: "Халат не халат, если у него другой ворот. Не братья те, у кого разные отцы". Тем разговорам я не придавал значения. Да и, по правде говоря, не понимал, к чему они. А тебе, видать, такие слова крепко запали в сердце.
Я очень любил Нурли, ты это знаешь. Когда отца не стало, я был совсем маленький. Он меня носил на руках, баюкал. Когда я стал постарше, то часто думал: "Как бы мы жили без Нурли?" Он работал как вол и все приносил в дом. С ним мы не чувствовали, что у нас нет отца. Я уверен, ты тоже об этом подумывал.
Нурли всегда вставал на зорьке. Надевал свою шуршащую брезентовую куртку, обтертую на сгибах, линялую ушанку из шакальего меха, растоптанные кирзовые сапоги и, наскоро выпив чаю, уходил из дому. Вначале я не интересовался, кем он работает. Только позже, когда подрос, стал замечать, как он всем был нужен. Люди ждали его прихода. Если Нурли поработает у кого-то день, то дом, который от ветхости, казалось, вот-вот рухнет и придавит домочадцев, становился новехоньким, словно бы только что отстроенным. Покосившиеся окна выравнивались и веселели, двери закрывались плотнее, переставали жалобно скрипеть, и печь в доме топилась исправно. Я слышал, как люди хвалили Нурли, говорили, что у него золотые руки, и мне становилось отрадно, будто сам удостоился похвалы. И я все присматривался потом к его рукам, стремясь заметить на них золото, притрагивался пальцами. И невдомек мне было, почему люди так говорят про нашего Нурли…
Всякий раз я ожидал возвращения Нурли с работы. Обычно он приходил, когда становилось совсем темно. Как мельник, был припорошен с головы до ног белесой известковой пылью. Мама грела для него воду. Нурли раздевался и, отойдя подальше от дверей, отряхивал одежду. На этом месте, по-моему, земля была белее, чем в остальной части нашего двора. Умывшись, Нурли садился за дастархан, чтобы попить чаю. Тогда я выбирался из постели и, протирая глаза, усаживался с ним рядом. Когда Нурли бывал очень усталым, — наверно, ты этого не знаешь, мой старший брат, — он становился еще ласковее, разговаривал и все время улыбался. Я только сейчас осознаю, что он это делал ради мамы, чтобы она не убивалась, видя его усталость от тяжелой работы и недосыпания. Он знал, что надо работать изо всех сил — иначе матери не вырастить нас с тобой. Как бы ему ни хотелось растянуться сейчас же на мягкой постели и закрыть слипающиеся глаза, он вначале обязательно расспрашивал у меня, какие я сегодня получил отметки в школе. Просил показать тетрадки и дневник. Иногда похваливал, иногда журил.
А ты, мой старший брат Аннам, был совсем не таким. Если его сравнить с рекой, ты был камнем на его пути. Если он гора, ты низина. Если он орел, ты ящерица. Хотя ты уже много знал, читал книги — ты ведь уже тогда учился в институте. Когда Нурли или мама делали тебе замечание, ты небрежно отмахивался: "А, вы ничего не понимаете!.." Ну, еще бы, ты себя считал горожанином. А нам всем казалось тогда, что в городе живут одни умные. Во всяком случае, в институты же мешком прибитых не принимают. Поэтому, когда ты говорил так, тебе не возражали. А перед людьми тобой гордились и мама, и Нурли: ты был первым из всего нашего рода, кто поступил в институт.
