Ветра у холмов гуляли страшные. Дули зло и яростно. Гнули престранные растения, громадные и похожие на гвозди. Могучая спина хина служила щитом, но Эсфирь все равно продрогла до костей. Каждый шаг сопровождался шмыганьем. Из носа текло, как из прохудившегося ведра.
Рубин сказал, что Олеандр сам её отыщет. Но когда? Как скоро?
С водицей Эсфирь тоже не повезло. От низины, по дну которой бежала река, исходил зловонный смрад. Чуть поодаль из почвы торчала коряга. К ней крепилась прямоугольная табличка с надписью: «Болотинка».
— Болотинка. — У Эсфирь вырвался нервный смешок. — И не поспоришь. Река-вонючка.
Она повернула назад. Трава под ногами противно скрипела. Сорняки цеплялись за сапоги и заставляли спотыкаться. Это раздражало до того сильно, что Эсфирь чуть не призвала клевец, чтобы воздать гадким злопыхателям по корням. Ну правда! Зачем они пытаются ее уронить?
И Олеандр тоже хорош. И Рубин! Все! Завели её… куда-то. Она не щадила сил, силясь им помочь. Рисковала. А они!..
— Ай!
Браслеты обожгли запястья. Гнев и негодование улетучились. Эсфирь снова кольнула чувство, будто она коснулась чего-то запретного. Будто подступила к тропе, ведущей во тьму. Подступила к грани, за которой существа перестают думать и отдаются на волю инстинктов. Там кажется, что ты сильнее всех. Там очень легко решить, что жизнь иных созданий ничего не стоит.
Эсфирь поежилась и посмотрела на Мрака. В ответном взгляде алых глаз-звезд тоже читался вопрос.
— Они жгут меня уже не в первый раз. — Она приподняла руку и тронула холодные звенья браслета с пером. Украшение блеснуло. — Но никаких ранок не остается. Это странно.
***
Другой ночью Эсфирь видела во снах Геру, испускавшую паутины и грозовые разряды. Видела, как дриады падают, сраженные перьями-лезвиями, как бушуют на песке ураганные ветра.
Эсфирь проснулась в поту. Зачерпнула ртом воздух и села. Листок, сорванный с растения-гвоздя, скатился с ног. Не углядев рядом хина, она подхватила с земли флягу и вынырнула из убежища.
И куда подевался Мрак? Ушел воду искать?
— Милая Эсфирь, здравствуйте, — послышался рядом голос, сладкий, как отравленный сироп. — Я ваш друг.
Из-за соседнего кургана выступил длинноногий дриад с каштановыми волосами до плеч. Голову его укрывал смоляной платок. Частокол клинков на поясе навевал мысли о разделке туш. Но лицо отражало довольно-таки приветливое выражение, а потому впечатление складывалось противоречивое.
Cкажешь «Он красивее цветущей поляны» — попадешь в точку. Скажешь «Он страшнее пещеры, заваленной черепами» — тоже не оплошаешь. Ну правда! Даже украшения дриада виделись двуликими. Взять хотя бы вон то кольцо в виде затейливо скрещенных лепестков. Или другое: золотые змеи, переплетаясь телами, смотрят друг на друга с широко раскрытыми пастями. Глаза им заменяют топазы, на клыках висят ядра изумрудов.
А ведь дриад представился Эсфирь «другом». Наверное, его и правда можно было бы так назвать. Добрый друг. Добрый друг, который охотнее выпотрошит собеседника, нежели угостит ужином.
Впрочем, одно другому не мешает, верно? Кто посмеет запретить Доброму Другу сначала накормить кого-то, а потом наделать в животе бедолаги столько дырок, что вся еда вывалится обратно, приправленная кровавой подливой?
Интересно, он умеет зловеще хохотать? Эсфирь оглядела дриада и заприметила на его бедре еще и хлыст.
Дриад широко улыбнулся, отчего его тонкие усики зашевелись совсем как паучьи лапки.
— М-м-м, — протянул он и постучал пальцем о палец. — Пожалуй, начнем с главного. Аспарагус желает вам скорой смерти, я, в свою очередь — долгих лет жизни и процветания.
Устоять на ногах оказалось непросто, и Эсфирь все-таки глотнула из фляги Рубина. Неведомая водица обожгла горло. Проще не стало, зато тело вмиг разогрелось.
— М-мы знакомы? — вырвалось изо рта, когда она совладала с окаменевшим языком и отдышалась.
— Мое имя Каладиум, — промурлыкал дриад. — И так уж вышло, мне есть что вам предложить. Выслушаете?
Эсфирь моргнула, вслушиваясь в отголоски покалываний, разбежавшихся по телу. Разум пробудился, приказывая улетать. Но вместе с ним оживилась и память, шепнувшая: «Мрак не вернулся».
— К-ко-конечно. — Эсфирь переступила с ноги на ногу.
Каладиум позволил застывшей улыбке сделаться шире. Хотя, казалось бы, куда шире? Его губы и так растянулись до ушей — чудо, что еще не лопнули. А ряд белоснежных зубов столь отчетливо выделился на злато-бронзовой коже, что казался чуждым, наспех прилепленным.
— Одной ночью я прогуливался у Морионовых скал, — возвестил он тоном, какой может позволить себе существо, привыкшее повелевать. — Моя подруга протянула вам руку помощи. Припоминаете?
Ох! Сердце Эсфирь ударилось о ребра. Ноги вмерзли в стылую землю, язык задеревенел. И единственное, что она смогла сделать — кивнуть.
— Дивно, — пропел Каладиум.
— Вы убежали! — взвизгнула Эсфирь, обретя дар речи. — Я хотела поблагодарить вас и…
— Погодите-ка. — Дриад приложил указательный палец ко рту, заставляя ее прикусить язык.
