Владимир Тимофеевич задержался, как обычно, ненадолго. Сказал, что о дне рассмотрения в Верховном суде дела информации ещё не поступало. Оставил на столе сигареты и шоколадки. Передал слова поддержки и пожелания от мамы и Оли. И буквально через десять минут мы попрощались. Он направился к двери и сказал, что позовёт дежурного, чтобы меня увели в камеру.
Дверь закрылась, и я некоторое время ожидал в клетке в кабинете. Потом дверь открылась, и в комнату заглянул человек невысокого роста. Он некоторое время через железные прутья решётки всматривался мне в лицо, а потом зашёл в кабинет. Одет он был в чёрную болоньевую куртку — казалось, на несколько размеров больше него, — с капюшоном, обшитым облезлым мехом, торчавшим в разные стороны, чёрные джинсы и поношенные старые резиновые кроссовки советского образца, которые с тех времён я уже не видел ни в магазинах, ни на ногах прохожих. На его глаза была надвинута вязаная чёрная шапочка. Это был Макаров. Он смотрел не на меня, а, казалось, немного в сторону, пряча взгляд.
— М-м-мне ска-зали, что ты тут. М-меня сейчас вы-гонят, — заикаясь, он старался говорить нараспев. — Я с-десь, чтобы тебе п-помочь.
Открылась дверь.
— Что ты тут делаешь?
— М-мне ска-зали, что это м-мой кабинет.
— Вышел отсюда, закройте его в боксик!
Офицер надел на меня наручники, и меня увели в камеру.
Субботу и воскресенье у меня не выходил из головы образ Макарова. Жалкий, казалось даже, несчастный, как выразился Леонид, бомж. Совсем не таким я его видел и знал раньше. За исключением взгляда, глядящего не в глаза, а немного в сторону.
В воскресенье вечером я позвонил Леониду.
— Здорово, Игорёня! — сказал он. — Слушай, ко мне тут Опанас подсылал человечка. Говорит, был по своим делам в СИЗО — дай, думаю, дёрну, узнаю, как я тут и что. Спрашивал, чем помочь. Оставил свой телефон. Я сам охуел. Говорит, Пётр Никитович зла не держит. Обращайся: что нужно, с лагерем может помочь. Игорёня, нас хотят убить. Фу… жара! — И в трубке стало слышно то ли смех, то ли сопение.
— Может быть, они хотят, чтобы я позвонил?
— Позвони, я тебе сейчас дам телефон.
— Я не умею с ними разговаривать, — улыбнулся я, как будто Леонид находился напротив.
— Давай я поговорю.
— О чём?
— Ну, так и так, человек интересуется, чем он может быть вам полезен и что вы могли бы для него сделать.
— Чем может быть ещё полезен, — поправил я Леонида. — Они мне всё, что могли, уже сделали.
— Да хуй его знает, Игорёня!
— Лёня, я им ничего не обещал и с ними ни о чём не договаривался. А суд ты видел сам.
— Всё будет хорошо, родной. Я знаю, что всё будет хорошо.
— Я тут Макарова видел.
— Я уже пробил, что это он.
— А что с ним такое?
— Хуй его знает. Говорят, что его то ли приняли, то ли сам пришёл в России. Там то ли обоссали, то ли выебали и отдали сюда. Привезли, говорят, вот в такой же красной робе, как там у вас, с пакетом в руках и в тапочках.
— Но он же не осуждённый.
— Да хуй его знает. Он сейчас в отдельном делопроизводстве. Но по закону его не могут судить отдельно. Приговор должны отменить и заново судить всех вместе. Только они этого делать не будут. А где ты его видел?
— В кабинет зашёл, на следственке. Сказал, что он тут, чтобы мне помочь.
— Хуй его знает. Но он ещё выйдет либо на тебя, либо на меня.
Прошло несколько дней, и дежурный принёс мне записку.
— Читай прямо тут, я её должен вернуть.
Он протянул сложенную вчетверо треть тетрадного листа, где без имени и формальностей малявы было выведено печатным шрифтом: «Я тут для того, чтобы тебе помочь. Тебя посадил Фека. Я буду брать всё на себя. Нужно лавэ. Подумай, о чём я написал. Маляву верни. И. М.».
— Я не знаю, кто это, — сказал я дежурному и вернул записку.
Ещё через несколько дней Макаров подошел к кормушке.
— Лёня, он тут ходит как хочет, — сказал я Леониду, когда в этот же вечер разговаривал с ним по телефону.
— Игорёня, ему помогает Мартон.
— Кто это?
— Да есть такой один. На хуй тебе нужно! Что он хотел?
— Говорит, что меня посадил Фиалковский и что он тут для того, чтобы мне помочь. Я предложил ему рассказать об этом следователю. Но он сказал, что грузить Феку не хочет, будет брать всё на себя. Однако ему нужны деньги, у него есть зарубежный счёт — осталось договориться о сумме.
— Игорёня, послушал его, а теперь пошли его на хуй! Я знаю, кто такой Макар. Он на малолетке остался бугром над такими же, как сам. Он на связи сейчас с каким-нибудь мýсором, чтобы выкачать из тебя бабло. И он всё равно сделает, как ему скажут мусорá. Хочешь, я его ёбну, чтобы он оставил тебя в покое?
— Пожалуйста, не надо, Лёня, — умоляющим голосом, смеясь и в то же время серьёзно сказал я. — Он придёт с набитой мордой к следователю, когда у них не получится, что я его подкупал, и скажет, что я тебя нанял его запугать, брать всё на себя. Ему же нужно что-то делать, чтобы не получить ПЖ.
— Игорёня, ему ПЖ не дадут. Ты знаешь, что это за перец. Пошли его на хуй. Ты касачки отправил?
— Уже давно.
— Я тоже отправил. Всё будет хорошо, родной.
Я попрощался с Леонидом.
