Все шло насмарку в Пушкаревом переулке! Все, чего достиг Володя долгим бескорыстным искусным трудом. Ирисками пропахла вся улица, вся Вовкина держава.
Тщетно мальчишки хором вызывали его из дома, толпясь у окна. Вовка прятался, сидя на полу, под высоким подоконником. Машка сидела рядом, согнувшись так, что не разберешь, где у нее уши, где пятки; косички торчали дыбом, точно хвост у козы.
Неожиданно самый робкий из мальчишек, самый слабый запел под окном:
— Во-овка, подвальный, ры-жий, скандальный, совсем ненормальный… — Еще свистнул, убегая.
Ну, братцы, дальше ехать некуда!
Обзывать человека тоже полагается не с потолка, а по закону. Разве Вовка рыжий? Отродясь в отца, как грач. Но кличка эта прилипла к нему, точно бумага для мух.
Между тем Сережки на улице не слышно было.
Володя посылал Машку разведать, нет ли его на поле. Она вернулась, по-рыбьи открывая рот, выпучив глаза. Поклялась, что ее никто не видел. Серьги не было и на поле.
Неужто и он сейчас отсиживается дома? Кто же кому утер нос?
«Может, его переехало трамваем на Сретенке?» — думал Володя. Этого он не хотел бы. Под трамвайное колесо, на рельсу лучше класть пробки. Как-то Мишка положил их цепочкой — на тридцать копеек! Вот была стрельба… И то трамвай с рельсов не сошел, а вожатый догнал Кощея и оторвал ему ухо.
Потом Володя понял, в чем загвоздка. Просто Серьге неинтересно без Вовки. Он скучает без него третий день. Не может без нас!
— А, миленький, — сказал Володя Машке и схватил ее за нос — Поговори вот со своим Кощеем. Он не рыжий.
— А, миненьгий… — повторила Машка в нос.
Дни, как назло, стояли теплые, длинные, без ветра и дождя. На поле человеку — лафа! Ширь неоглядная… Вот бы выбежать, швырнуть камнем, свистнуть на голубя, сигануть через троих, играя в чехарду, или завести разок Машку, чтобы на Сретенке слышно было…
На четвертый день Володя отчаянно махнул рукой, вскочил на спинку кровати, крикнул: «Коня!» — и галопом вылетел из окна. Маша с визгом бросилась вдогонку.
Пока не появился Сережа, Володя успел навтыкать всем своим дружкам — по очереди, а в особицу тому, кто первый запел «рыжего». Дружки рассыпались по подъездам и воротам. Маша ликовала.
Но пришел Сережа. Володя отступил к своему окну, выжидая.
Вперед вышел битый за «рыжего» и поманил Вовку:
— Ладно, не бойся… я тебя не трону!
Володя сплюнул ему под ноги. Изо всей мочи плюнула и Маша — себе на подол.
Тогда Сережа окликнул его издали:
— Эй… рыжий… Пойдешь на поле?
И Володя пошел.
Маша принялась напевать с закрытым ртом: «…летел вокруг шарика, сел коло фонарика…», сперва тихо, потом громче.
Сережа смолчал. Это был его первый промах.
Вышли на поле, стали играть в лапту. И Володе опять подфартило. Машка споткнулась и упала. Когда к ней подошли, она ощерилась и зашипела, как зверек, попавший в капкан.
Она сидела на красно-серой земле, держалась за лодыжку и не плакала. Володя попробовал ее поднять, но она закричала, и он поскорей бросил ее.
— Надо ка-ак дернуть ее за ногу! — сказал Сережа.
С ним не спорили. Надо-то надо, но кто дернет?
— Вы!.. Держите ее за руки, — скомандовал Сережа и стал перед Машкой на одно колено.
Никто не двинулся с места. Держать? Девчонку? За руки?
Конечно, в лапте случается догнать, осалить. В спешке, в суете можно и дернуть за косу. Это не марает мужской чести, и хорошо, когда девчонки пищат. Но невесть с чего, добровольно… Кто же, скажите на милость, сам себе враг?
Сережа вскочил в нетерпенье.
— А лучше ее домой…
Володя хрюкнул, шмыгнул носом: его нос чуял забаву.
Сережа подошел и, поднатужась, поднял Машу на руки. Она была легкая-прелегкая, легче маминой сумки с картошкой.
На этот раз Маша не крикнула — она впилась зубами в руку, державшую ее под мышку. Но в лодыжке, опухшей, горячей, отдалась такая боль, что Маша не смогла и куснуть по-человечески. Закатила глаза, обвисла. Она сделала все что могла, люди видели.
К сожалению, Сережа, хоть и не уронил своей ноши, когда его укусили, не смог нести ее так долго, как папка нес маму в Ухтомке. У края поля он задохнулся, сел с Машкой на землю.
Подоспел взрослый, городошник, подхватил ошалевшую от боли девочку и понес дальше. Сережа остался сидеть на пыльной обочине. Остался и Вовка, встав над ним, как крест над могилой…
Тут только очухался Сережа и сообразил, что натворил. Не зря, ох, не зря люди опасаются девчонок!
Володю не пришлось долго ждать. Он уже пел:
— Ма-ашкин муж! Ма-ашкин муж! — И скакал на одной ноге.
Сережа не смел ни спорить, ни драться. Мальчишки избегали смотреть ему в глаза. Серьга клялся при всех — никогда не жениться. И вот кончено… он попался!
Когда нога зажила, Вовка и Виляй Хвост вышли из окна не гуськом, а рядышком. Он церемонно вел ее под ручку…
Машка была невиданно разряжена. На голове — модная шляпа из драной рогожки, на ногах — необъятные старые отцовские калоши, в косичках шутовские тряпичные ленты и банты. У Вовки углем намалеваны усы. Над собой он держал картонку, наколотую на деревянную саблю, — зонтик.
