Маше было стыдно, но она жертвовала собой, чтобы отомстить Сережке — за все. Уж ей доподлинно было известно, какова походка у замужних женщин. И она шла, подражая матери, мелкими шажочками, а подол ее юбчонки мотался из стороны в сторону, подобно опахалу.
Сережа, как увидел ее походку и нос шильцем под толстым слоем мела, отшатнулся и побежал. За ним погнались:
— Машкин му-уж!
Наступила очередь Сережи. Теперь он несколько дней не показывался на улице.
Жизнь складывалась так, что ему оставалось единственное: уходить из Пушкарева переулка куда глаза глядят. Раз он Машкин муж, хочешь не хочешь, езжай в командировку…
Он думал вылететь безлунной ночью, когда Вовка спит. Самолет был наготове. Сережа полез за спичками — и что же увидел!
Он прятал коробок в самом сухом месте, около печки, за отлипшим краем обоев, но однажды спички почему-то отсырели и перестали зажигаться. Этикетка сморщилась, облиняла.
А сегодня Сережа обнаружил в коробке загадочную находку — широкую бумажную ленту, свернутую в трубку, чуть потолще спички. Бумага сиреневого цвета, глянцевитая, — видимо, непромокаемая. Сережа развернул ее; на бумаге было что-то написано черной тушью красивыми печатными буквами… Записка! Такие бывают в закупоренных бутылках, в океане, и их находят отважные путешественники, когда им больше нечего делать.
Понятно, что эту записку никому нельзя было показывать под страхом смертной казни, даже маме. Но как узнать, что в ней написано?
Вовка ходил в школу целый год, а Сереже идти только с осени…
Сережу никто никогда не учил читать. В этом не было нужды. Книжки читала мама, а он и так знал, что в них написано. Знал наперед, с каких слов начнется каждая следующая страница, и напоминал их маме, когда она запиналась. Мама то и дело запиналась; Сережа с жаром подсказывал ей по полстраницы подряд, а она только просила — потише…
Еще Сережа знал, какая вывеска на одном магазине; она написана тоже печатными буквами, и в ней есть буква «О».
Магазин — на Сретенке. Тайком от Вовки, проходным двором Сережа побежал к тому магазину. Долго, упорно читал вывеску вслух: «О-во-щи… О-во-щи…» Вернулся домой и осторожно развернул записку — вдруг она заговорит, как вывеска?
Записка молчала. Сережа легко отличил буквы «о», одну, вторую, третью. Узнал он и несколько других букв, хороших, приятных. Ткнешь в них пальцем, а они послушно и приветливо гудят тебе в уши на разные голоса: «Р-р… ж-ж… в-в…» Но между ними теснились незнакомые, угрюмые, немые. Они стояли, словно частокол. И это из-за них записка молчала. Лишь некоторые слова отрывисто, сдавленно и невнятно выговаривали: «Ки… ко… не… на…» Как заики!
Сережа нашел у Сретенских ворот, на угловом доме, где кино «Фантомас», между первым и вторым этажом, синюю табличку, на которой белыми буквами было написано — он знал, что: «Сретенка». И стал читать ее с жадностью.
Но табличка неожиданно сказала «Сы…ры…е…» — и умолкла.
При чем тут «сы-ры»? Какие «сыры»? Буквы не хотели с ним разговаривать, как некогда Вовка…
Целый день Сережа злился и ночью во сне злился, а утром рискнул и спросил у мамы, когда она разбирала свои постылые тетрадки (постылые потому, что они ей дороже родного сына):
— Интересно… бывают буквы дуры?
— Нет, Сереженька. Таких нет.
— Ни одной?
— Ни одной.
— Со-мне-ва-юсь, — сказал Сережа, ковыряя пальцем в носу.
— Это потому, — отозвалась мама, не оглядываясь, — что ты еще не понял, чем они хороши. Ты и твой нос.
Сережа выдернул из носа палец.
— А чем они… хороши?
— Тем, что терпеливы. Тысячу раз посмотри — и тысячу раз они не поленятся, скажут, что написано. Ночью смотри — они тут же проснутся и заговорят… Они самые терпеливые на свете. Терпеливей всех.
Сережа подумал и поразился: а ведь верно! Потом он испугался: не выдал ли себя, свою тайну? И закричал маме в щеку:
— А правда, что птицы приносят пользу огородам?
Она поморщилась, взяла чистый лист бумаги, сложила его вдвое и на одной половинке написала что-то крупными буквами. Прикрыла их другой половинкой и пододвинула к краю стола.
Сережа схватил бумагу, умчался в другую комнату, отвернул чистую половинку листа и беззвучно зашевелил губами.
— Ог… Ор… Од… Ог! Ор! Од! — сказали ему буквы.
«Что бы это значило?» — подумал Сережа, изнемогая от любопытства, и вдруг завопил неистово, самозабвенно:
— ОгОрОд!
Побежал к маме.
— Я не буду кричать! Я только немножко… Ты не знаешь, ч т о ты здесь написала.
— Кричи, милый. Кричи, пожалуйста, — сказала мама.
И он ходил по обеим комнатам, глядел в бумагу и кричал «огород», пока мама не стала собирать тетрадки.
Когда она ушла, он немедля развернул ту таинственную записку. Вздохнул огорченно. Записка по-прежнему бессмысленно, нелепо заикалась.
Он снял с полки любимую из своих книг. И нашел, что на обложке ее написано неправильно: сы-казы-ки… А нужно просто: сказки. Он понял: буквы передразнивают его. Они шутят. Что ж, каждый имеет право пошутить!
