На третий день отряд подошел к Могилеву. Вартынский спустился с кручи к Днепру. Умылись в тихой, легкой воде, искупали уставших лошадей и потом направились в город. Стража долго не раскрывала ворота. Осматривала через бойницы конников да расспрашивала, куда и зачем едут. Только потом медленно разошлись тяжелые дубовые створки. И хоть в Могилеве шляхетного города не было, но центр имел внутренний вал, стены и ворота. В городе людно. Крамники раскрыли двери и стоят в ожидании покупателей. Только тех все меньше и меньше. Время неспокойное, и люд прячет деньгу, живет скупее и экономнее.
Пан Вартынский придержал коня у крыльца дома, ловко соскочил с седла и, вбежав на крыльцо, толкнул дверь. Вышла навстречу служанка и отпрянула к стене, пропуская пана. Вартынский бросил дерзкий взгляд на розовощекую девку и, проскочив в покои, попал в объятия дяди Константы Поклонского. Высокий и худой, он обнял длинными руками племянника, глубоко вздохнул и, прищурив глаз, спросил:
— Куда путь держишь?
— Сюда, в Могилев. Ясновельможный пан гетман Радзивилл отправил с драгунами.
— Славно, шановный! Войско нужно в городе.
— Здесь спокойно?
— Так. Драгуны не помешают. Ну, пойдем, пойдем. — Поклонский взял за локоть племянника и повел в гостиную. — Как там в войске?
— Лагерем стоит под Речицей. Черкасов порешили в бою. Здрайца Кричевский душу отдал.
— Кричевский?! — радостно воскликнул Поклонский. — В бою?
Вартынский помотал головой.
— Раненого увозили черкасы. Его настигли гусары и взяли в плен. Так он, скотина, голову сам себе раскроил о колесо.
— Вот оно как!.. Поделом ему собачья смерть.
Поклонский усадил племянника за стол, который немедля накрыли слуги. Трое суток Вартынский был на сухих харчах и теперь с охотой принялся за сочную распаренную баранину в тушеной моркови. Ел и запивал виноградным сухим вином.
— Что в Могилеве? — жуя мясо, Вартынский из-подо лба посмотрел на дядю и подумал: осунулся пан Константы, но глаза по-прежнему орлиные.
— Как видишь. Бродят шайки вокруг.
— Так. Чернь ждет черкасов.
— Кто знает, кого ждет. Черкасов, а может, московитов. Известно, что русский царь помышляет о войне и готовится к ней.
Вартынский знал, что тревожит дядю. Под Могилевом, у Чаус, имение пана Константы. Земля там угожая. И если пойдет русский царь на выручку Хмелю, то из смоленского порубежья дороги на Украину лежат через Могилевские земли. Словно разгадав мысли дяди, Вартынский допил вино и, поставив возле бутылки кубок, осторожно заметил:.
— Дряхлеет Речь и слабеет.
Поклонский поднял на племянника глаза.
— Я так думаю, шановный. — И, понизив голос: — Державный не может теперь уберечь земли подданных. Панство должно само думать.
О чем должно думать панство, Поклонский не сказал. Но Вартынский хорошо знал дядю. Прежде чем говорить что-либо, пан Константы поразмыслит да прикинет, потом уж выскажет. Расспрашивать дядю не захотел. Решил, раньше-позже выскажет сам. Но Поклонский вдруг подытожил разговор.
— Время покажет. Ждать осталось недолго. Русский царь играть в молчанку не будет…
Поклонский легко встал из-за стола, прошелся по гостиной и, словно вспомнив, раскрыл дверь и приказал служанке:
— Девка! Стели пану постель, и поживее! С дороги отдыхать будет.
Вартынский не стал ждать, пока девка постелет, а следом прошел за ней. Минуту стоял у дверей, разглядывая сильные загорелые ноги. И когда та склонилась, застилая простыню, подошел сзади и, обняв, потянул на кровать. Она забилась, стараясь освободиться от цепких рук.
— Пусти, пане!..
— Ну чего ты боишься, дура, чего боишься?.. — жарко шептал Вартынский, заламывая руки девке. Освободившись, она вскочила, поправляя задранное платье. Вартынский разозлился, сверкнул глазами:
— Стели и убирайся вон, скотина!..
Пуля ударила в грудь, и Кричевский свалился с лошади. К нему бросились казаки и, подняв, на руках унесли в перелесок. Кричевского положили в телегу, и черноусый жилистый казак, в изодранном кунтуше и без шапки, показал обнаженной саблей в сторону леса:
— Погоняй!..
Алексашка ударил вожжами по крупу коня. Около десятка казаков, сдерживая разгоряченных коней, потянулось рысью за телегой, которая поскрипывала на лесной, неровной, изрезанной корнями дороге. Кричевский лежал на спине с закрытыми глазами, тихо стонал. Алексашка поглядывал на его округленное бледное лицо. Когда телегу подбрасывало, натягивал и отпускал вожжи. Он прислушивался к грохоту боя, который постепенно затихал, к крикам раненых и думал о том, чтоб побыстрее уйти поглубже в лес. Не успели отъехать и четверти версты, как послышался за спиной топот. «Погоня!..» — мелькнула мысль. Алексашка не ошибся — отряд гусар с обнаженными саблями мчался вослед. Казаки окружили телегу, чтоб защитить своего атамана. Засверкали сабли. Алексашка, кусая до крови губы, вцепился руками в дробницы, проклиная свою беспомощность. Через несколько минут половина стражи черкас была порублена. Телегу окружили. Гусар в голубом камзоле, в кирасе, приказал:
— Поворачивай коня!