Пан Поклонский знал, что пан Альберт Далецкий еще спит. Но шел к нему и не думал о том, что старого пана придется поднимать с постели. Достучаться оказалось непросто — слуги спали крепко. Все же достучался. Девка, увидев Поклонского, испугалась, но идти будить пана не отважилась.
— Побыстрее! — приказал Поклонский.
Возвратившись, она пригласила в гостиную. Поклонский пошел за ней. Пан Далецкий сидел в кресле в исподнем белье и, позевывая, ковырял в носу.
— Доброе утро!
— День добрый, пане Поклонский! — ответил Далецкий. Он покосился на саблю, которую давно не видел на Поклонском. — Что принесло тебя такой ранью?
— Не стал бы будить, шановный, если б не дело.
— Садись, говори, — Далецкий показал на кресло.
Прежде чем сесть, Поклонский подошел к двери и приоткрыл ее: нет ли чужих ушей за тонкой перегородкой.
— Слыхал, пан Альберт, новости?
— Как же! Вести печальные.
— Что будем делать?
— Я на войну не гожусь, — хмыкнул пан Далецкий. — Слаб и стар.
— Не зову в войско, пан Альберт. Знаю, ты свое отвоевал. Здесь орешек потруднее, и раскусить его надобно… Русский царь Могилева не минет. Подумал ли ты об этом?
— Думай не думай… — пан Далецкий широко раскрыл сонные глаза. — Мои думы царю не помеха.
Спокойствие Далецкого злило пана Поклонского.
— Что будет с маентками?
Пан Далецкий поднял глаза на Поклонского и, как показалось, вдруг понял, что привело в такую рань пана.
— С маентками? — приподнялся и сел глубже в кресле.
У пана Альберта, как и у Поклонского, был маенток из двадцати холопских дворов в пятнадцати верстах от Могилева. Сейчас, словно молния, проскочила мысль, что царское войско может разграбить маемость, а дом сжечь. Могут сжечь его и холопы, узнав о приближении русского войска. Пану Альберту стало жарко.
— Ничего теперь не сделаешь, — Далецкий заерзал.
— Надо спасать маентки. — Поклонский встал, затоптался возле кресла, придерживая саблю, и уселся снова, вытянув длинные ноги.
— Как?
— Царь помнит о смоленских землях, потерянных в минувшей войне. Он лишит всех привилей, заберет в полон жен и детей наших. Выход вижу только один: принять государя.
— Никогда! — словно выстрел, вырвалось у Далецкого.
— Не торопись, шановный. Подумай, пока есть время.
— О чем говоришь, пан Поклонский?! — возмутился Далецкий. — Стать здрайцами ойчины? Из-за маентка?.. Пусть испепелит его русский царь!.. Головы склонять не буду и на службу к нему не пойду.
— Не знаю, пан Альберт… Я всегда верил в твой разум. Теперь не мыслю, что ответить. Я пекусь не только о маентках. Думаю о том, как сберечь город. Сам знаешь, что войска у нас нет и пушки не стоят. Стены Могилевские тоже не ахти какие крепкие.
— Запремся и будем сидеть.
Поклонский усмехнулся и горестно покачал головой.
— Долго не усидим, пан Альберт. Только гнев царский сильнее будет.
— Никогда! — повторил Далецкий. Несколько минут он сидел молча, закрыв бледное лицо большими длинными ладонями. Подняв голову и уставившись на Поклонского, уже почти спокойно предложил: — Пойдем в магистрат. Пусть свое слово скажет шановное панство. Эй, девка, подай обувку!
Пан Далецкий одевался долго, сопел и ворчал неизвестно на кого. Когда шли по улице, из окна своего дома пан Болеслав Шелковский увидел, что в магистрат направилось шановное панство. Наспех натянув кафтан, тоже направился туда. По дороге завернул в дом королевского урядника Николая Петровского. Тот ничего не мог сказать, по какому делу идут паны Поклонский и Далецкий. Но решил натянуть сапоги и направиться туда же. Кто дал знать бурмистру Козьме Маркову и райце Прохору Лукину — неизвестно. Они пришли в магистрат следом. Явились райцы Степан Талейка и Леопольд Чечка.
Все собрались в комнате Козьмы Маркова и уселись на скамьи, что стояли вдоль стен. Покручивая усы, молчали. Никто не начинал разговора. Только пан Поклонский бросал короткие взгляды на пана Далецкого. Неожиданно заговорил Далецкий:
— Шановное панство! Вам ведомо, что русский царь объявил войну Речи…
— Всем уже ведомо, — поддержал Шелковский.
— Что будем делать? — спросил Далецкий, оглядывая присутствующих.
Хотя никто не знал, что было на уме пана Альберта, вопрос был ясен. Все зашептались, завертелись на скрипучих и шатких скамейках. Всем было известно, что отряд в пятьдесят сабель во главе с паном Вартынским — не войско.
— Как думает пан бурмистр? — спросил Шелковский.
Козьма Марков не успел ничего сказать. Поклонский поднялся и положил руку на рукоять сабли.
— Панове! Наступает горький час Могилеву. Стрельцы царские в город придут, возьмут стены, а шановных людей повырежут. Так может статься. Выход вижу один: сдать город на милость царскую.
— Здрайца! — закричал пан Далецкий и плюнул на пол.
— Повремени, пан Альберт, — попросил бурмистр Марков. — Обговорим.
— Нет, не здрайца! — бросил в ответ Поклонский. — Я хочу тебе сберечь жизнь и маемость твою.
— Не прошу! — Далецкий побагровел. — Позора такого ни бог, ни ойчина не простит.
— Оно так, — мягко согласился с Далецким пан Болеслав Шелковский. — А поразмыслить все же надобно. Может, и следует поступиться. Отсидеться надо, переждать время.