Сапоги Любомира загремели по гулким ступеням. За ним едва поспевал Шаненя. На первом этаже из коридора свернули в крошечный закаморник, и в полутьме Любомир нащупал ручку двери. Вошли в комнату, уставленную полками с книгами. В старинном резном кресле сидел Небаба. На столике перед ним несколько толстых книг. Рядом, на расстеленном полотенце — хлеб и вареное мясо. Небаба жевал и переворачивал листки книги.
— Джура, налей Шанене браги. За день и у него во рту пересохло.
Да и не только пересохло, но и хотелось есть. Шаненя выпил уже перекисшую брагу, вытер ладонью бороду.
— Бери мясо. — Кусая говядину, Небаба похлопал ладонью по книге с толстыми деревянными обложками, обтянутыми телячьей кожей, и кивнул на полки: — Библиотека. Книги на латынской, гишпанской, греческой мовах. Но больше на польской.
— Слово божее учили, — ехидно заметил Шаненя. — Дабы Брестский собор толковать черни.
Небаба не обратил внимания на колкое слово.
— Не только. Географию, математику и риторику учили. Джура, неси свечи! Сейчас тебе сховище[19] покажу.
Любомир принес канделябр.
— Веди!
За джурой пошел Небаба. Следом — Шаненя. В библиотеке, за крайними полками, была дверь. Любомир толкнул ее. Повеяло холодком. Каменные узкие ступеньки вели вниз. В подвале было сыро, пахло плесенью и мышами. Нашли еще одну дверь. Она набрякла от сырости и открывалась туго. Вошли в маленькую комнату, напоминающую склеп. На полу и в углу кучей лежали книги, покрытые плесенью.
— И здесь писания, только другие.
— Может, ненужные, — усомнился Шаненя, поднимая с пола тяжелую книгу.
— В том и дело, что ненужные. — Небаба взял у Шанени книгу. Любомир поднес ближе свечи. Пламя заколыхалось и замерло. Небаба, медленно водя пальцем, прочел порыжевшую страничку: — Букварь языка славянского. З Могилева. З друкарни Спиридона Соболя. Лета 1636 года… Не нужен…
Губы Небабы дрогнули и скривились в презрительной усмешке.
— А остальные?
— Такие же. — Небаба поднял еще одну книгу. Она была влажная и заплесневелая. Мыши погрызли переплет. Буковки потускнели, покрылись черными крапинками листики. — Премудрости божией книга починается. Зупольно выложена на русский язык доктором Франциском Скориной… Из славного града Полацака.
Шаненя стоял удивленный и задумчивый. Пересохшие губы механически повторяли за Небабой, голос которого был глухим… Катехизис… то есть наука стародавняя христиан святого письма… для простых людей языка русского… Сымон Будный… И припомнился недавний разговор с владыкой Егорием, который жаловался на ксендза Халевского. Требовал ксендз, чтобы закрыли братскую школу, ибо читают ученики недозволенные, пасквильные книги, направленные против шановного панства и униатов. Русские писания поперек горла стояли ксендзу острой костью. Не потому ли сбросили книги в подземелье? Ненужные… Полемичные и шкодные… Ксендз Халевский настоятельно уговаривал Ермолу Велесницкого, чтоб своего отрока вел в коллегиум, где содержать его будут за кошт короны — кормить и учить наукам разным, а также мовам греческой и латыни. Не согласился Ермола. И ходил отрок в братскую школу…
— Ты что, оглох?!
Шаненя вздрогнул.
— Думы всякие…
Вышли из подземелья на чистый воздух, и закружило в голове. Резанул по глазам денный свет.
— Теперь уразумел? — Не торопясь, Небаба достал из кармана кунтуша тряпицу, осторожно развернул ее. Шаненя увидал горсть пуль. — Потому и льем… Твоего подмастерья работа. Алексашки.
Со стороны ратуши на коллегиум потянуло дымом.
— Горит. Не пожар ли? — встревожился Шаненя и потянул ноздрями воздух.
— Пожар не к месту, — Небаба свернул тряпицу и спрятал пули. — Сухота стоит. Джура, коней!
Любомир подвел лошадей. Небаба ловко вскочил в седло. Не мог взобраться Шаненя — конь почувствовал чужого человека, топтался боком, отходил, и Шаненя никак не мог поставить ногу в стремя. Если б седла не было — мигом бы сел верхом. Шаненя смутился.
— Добегу быстрее.
Небаба смеялся, качаясь в седле:
— Пособь, Любомир!
Джура взял коня за уздечку. Только тогда Иван неуклюже всунул ногу в стремя.
— Конь — разумная скотина, к своему привыкает быстро.
Шаненя пустил коня рысью следом за атаманом. Завернули за угол, и отлегло сердце Небабы. Перед ратушей суетливая толпа народу — мужики, бабы. Детишки вертятся. Неспокойный гомон. На мостовой разложен костер. Он чадит густыми сизыми клубами. Возле костра телега, и на ней Ермола Велесницкий. Нос у Ермолы распух, и Велесницкий гундосит. Что он говорит, издали не слышно. Только видно, что рукой машет и держит скруток пергамента. Увидав Небабу, толпа на мгновение притихла, замерла, и стал слышен голос Велесницкого…
— Грамота сия королевская дает право панам мети закладней. А те закладни, которые будут займаться ремеслом и торговлей разной, повинны платити сербщину и ордынщину…
Снова взорвалась толпа гомоном и заколыхалась в неспокое. Гневные голоса требовали:
— Спалити грамоту!
— В огонь!..