Пан Лука Ельский молчал. Только желваки вздрагивали под бледными гладко выбритыми щеками. Он изредка поворачивал голову в сторону дворца и прислушивался к недалеким гулким выстрелам, которые доносились из шляхетного города. О, если б было у него сейчас войско! Переколол бы всех казаков, а мужиков посадил на колья. В ярости сжал кулаки так, что побелели пальцы. Сквозь зубы процедил прислужнику:
— Коней!
Кони были готовы, и втроем поскакали к Иваново. Около полудня были там. В Иваново ожидали рейтар и капрала Жабицкого. Рейтары, отступая под натиском казаков, удачно проскочили мост через Пину, хотя и ждали там засаду. Правым берегом дошли до села Конницы. Там бродом перебрались на левый берег и оказались в Иваново часом раньше войта. Увидев Жабицкого, пан Лука Ельский обрадовался, хотя и высказал ему свое недовольство рейтарами. Жабицкий защипал ус.
— Чернь, ваша мость, мерзкая чернь! Холопы в сговоре с казаками. Перебили стражу и открыли ворота черкасам.
— Работные люди воду мутят.
— Будут кровью платить, ваша мость.
«Кровью…» — Лука Ельский так натянул поводья, что конь остановился и, пофыркивая, попятился. Войт ударил его плетью. «Кровью…» Пока чернь — Речь Посполитая обливается. Полки коронного войска разбиты под Пилявцами. Много пушек попало в руки схизматов. Поля усеяны трупами сынов ойчины. Не исключено, что теперь придется заключать мир с Хмельницким. Мир на время, пока Его величество король соберет новое войско. И, как несчастье, как напасть: едва поднимаются черкасы — начинает шевелиться чернь на Белой Руси. От Берестья до Смоленска дороги неспокойны. Бродят шайки разбойников, вооруженных мушкетами, нападают на купеческие обозы и жгут имения. А весь юг Белой Руси, словно в лихорадке, будоражат казацкие загоны. Под Лоевом появился загон полковника Кричевского. Как мог Кричевский изменить Речи?.. И целой полосой от края до края шугает полымя: Чериков, Бобруйск, Слуцк, Быхов, Игумен. Добираются до Меньска… Ведут холопов казацкие предводители Гаркуша, Кривошапка, Гладкий, Голота, Небаба. О, святая Мария! Казаки хитры и коварны, как сам Хмельницкий. Они появляются внезапно, будто снег среди лета, рубятся храбро и не страшатся смерти. Чернь идет за ними, кормит хлебом и укрывает раненых.
На минувшей неделе гетман Януш Радзивилл уведомил секретным чаушем, что отряд стражника пана Мирского, а также сто двадцать драгун под хоругвией хорунжего Гонсевского и наемные рейтары немца Шварцоха выступили из Несвижа и будут стоять в Хомске. Какие были замыслы у пана гетмана, войт Лука Ельский не знал и понять не мог.
Когда усталые, взмыленные кони принесли всадников в Хомск, над сине-дымчатым лесом стоял короткий октябрьский закат. В светло-голубом камзоле сбежал с крыльца седоголовый пан Мирский. Он обнял Луку Ельского и вытер платком набежавшие слезы радости.
— Бежал. Бежал от схизмата и злодей, — простонал Лука Ельский. — Лучше бы я лег на поле боя!
Мирский замахал руками.
— Не хочу о том говорить! Где шановное панство? Где ксендз Халевский?
— Ничего не знаю! Да сохранит их господь…
— А пани Ядвига, панич Евгениуш?
— В Варшаве. — Войт закрыл лицо ладонями.
— Hex жые Жечь!
— Hex жые!
Из дома вышел хорунжий Гонсевский. Он обнял Луку Ельского и, увидев Жабицкого, радостно ударил ладонями.
— Капрал!.. Ты готов на охоту? Ясновельможный пан гетман был доволен тобой!
Капралу Жабицкому сейчас не до веселья и шуток. Он смертельно устал и голоден. Но перед воеводой и паном Гонсевским улыбнулся широко и браво.
— Так. Была славная охота.
— В покои, немедля в покои, — запросил пан Мирский и, подхватив под руку войта, повел в хату.
Ярко горят свечи в канделябрах. Стол богато убран. На нем все: от мяса — до антоновских яблок и душистой мальвазии. Разумные, уверенные речи литовского стражника пана Мирского успокоили войта и вселили добрый дух.
— Воля Брестского собора непорушна и вечна, как Речь Посполита. Никто не изменит ее: ни Хмельницкий, ни татары, ни московский царь. А посягнут московиты на землю Речи Посполитой — постигнет горькая участь бунтаря Хмеля. Богом дан нам этот край. — Мирский поднял палец, на котором сверкнул дорогой перстень. — Богом дан!
Еще не успели вдоволь выпить вина шановные гости, а пан Мирский отправил срочного чауша в Несвиж. Гонец хлестал коня ременным кнутом и мчался по дорогам, обгоняя ветер. Утром прискакал в Несвиж. Депешу прочитал Януш Радзивилл, и ясновельможный пан дал согласие немедля выступать к Пинску. С этой вестью чауш умчался в Хомск.
Литовский стражник пан Мирский ждал возвращения чауша к вечеру. Солнце закатилось за крыши хат, а он не вернулся. Ложился спать с тяжелым предчувствием и приказал слугам, когда прибудет гонец, чтоб разбудили его. Не прискакал чауш и ночью. Только утром к коновязи пришел рысак и тревожно заржал, бренча уздечкой. Слуги вытерли окровавленное седло и, стреножив коня, увели его на пастбище.