Не успел Степка подняться с травы и завязать на штанах веревочку, как голос старосты оповестил:
— Силан Сирота!
Похолки схватили Силана и бросили на траву. Кто-то сел ему на ноги, кто-то тяжело придавил голову к земле. Упругая плеть обожгла спину, и Силан сжал зубы…
Поднялся, шатаясь. А пан процедил:
— В костел ходит?
Обомлела душа. Мимо воли приподнял голову и встретился взглядом с ясновельможным. Тот повторил:
— Ходит?
Ответил староста:
— Пойдет, ваша мость.
— Еще десять плетей сучьему сыну! — пан Тышкевич ухмыльнулся. — А ходить не будет, шкуру живьем сдеру.
Силана снова бросили на траву.
Все девять мужиков были старательно высечены в тот же день похолками во дворе у старосты.
А через две недели жизнь Силана пошла колесом. В полдень сонную тишь Охова нарушил людской говор, скрип повозок и храп коней. Грозно поблескивали пики и широкие лезвия алебард. Страх и смятение навевали крылья гусар и тяжелые черные кулеврины на неуклюжих деревянных лафетах. В хате старосты остановились ясновельможные паны — стражник Мирский и пинский войт Лука Ельский. Оховские мужики знали, что войско идет к Пинску, в котором засели черкасы вместе с горожанами. И теперь рядили, что будет с повстанцами. Насмотревшись на рейтар и драгун, на колонну пикиньеров, мужики не сомневались, что войско без боя вступит в город, ибо выстоять против такой рати — немыслимо. Вместе с тем полагали, что казаки всеми силами будут упрямиться и город без сражения не сдадут.
К вечеру за Силаном пришел староста и повел в хату. По дороге поучал:
— Переступишь порог — падай в ноги. Внимай, о чем тебе будет говорить ясновельможный пан.
— Смилуйся, — просил Силан. — Зачем я надобен ясновельможному?
— Знать не знаю.
Пока шли, все передумал Силан. Может, земли куничные продал пан? В таком разе почему других мужиков не зовут? А может, просил рейтар высечь его? Секли же недавно похолки, и спина еще не зажила. Скорее всего что сечь будут. За что — Силан догадаться не мог.
Староста толкнул мужика к двери. Переступив порог, Силан упал на колени, не рассмотрев, кто есть в избе и кому надобно кланяться.
— Вставай, — повелевал пан.
Силан приподнял голову. В углу хаты увидел троих сидящих. Первый, круглолицый, в камзоле, положил руку на черенок сабли и повторил:
— Вставай. Звать тебя?
— Силаном, ваша мость…
— Поближе иди. Ты, никак, боишься? А бунтовать смел?
— Не бунтовал я, ваша мость, — задрожало сердце Силана.
— Знаю. Не стал бы говорить с тобой, а посадил бы на кол. — И показал пальцем перед собой: — Стой здесь!
Силан подошел на шаг ближе и, кинув робкий взгляд, рассмотрел двоих: здоровузного, рыжеусого, с колкими, как шило, глазами и седого, в темном сюртуке с широким, расшитым серебром поясом. Силан сообразил, что все трое — ратные люди. Они сосредоточенно смотрели на Силана.
— Как мне ведомо, — начал второй, — ты задолжал пану Тышкевичу, податей не платишь. Не плетей заслужил ты, а на кол тебя посадить надобно. Но господин твой ясновельможный великодушен к тебе и терпелив…
— Пусть хранит его бог! — ответил Силан, но тревожное чувство все же охватило душу: давно известно панское милосердие. И на колы паны сажают в знак великой и нерушимой любви к черни. Ноги у Силана стали слабыми. Мелкая неудержимая дрожь прокатилась по всему телу, а лицо покрылось испариной.
— Приняв веру свою, не твоя ли душа воспылала любовью к ойчине?.. — пан не отводил глаз от Силана. — Тебе ведомо, что схизматы, сговорившись, предали Пинск и отдали его в руки врагов твоих?
— Говорят, ваша мость, что город обложили…
— Наверно, знаешь и то, что привел в Пинск черкасов вор и разбойник Небаба, по которому давно плачет веревка. Работные люди и чернь раскрыли ему ворота, за что будут наказаны богом… Хочу я, чтоб ты пошел в Пинск тайно и поелико возможным будет образумил чернь и посадский люд словом праведным господним, дабы не слушали предателей схизматиков, не верили им, оружия в руки не брали и никаких почестей черкасам не оказывали…
Силан слушал, о чем говорил пан. А тот хотел немного. Если б мог он, Силан, порешить схизмата Небабу — был бы королевской милости удостоен. Но это так, между прочим. Главная его забота — увещевать люд. Пан долго копошился в кожаном мешочке и, наконец, достал грош, положил в жесткую, широкую ладонь Силана.
— Бери!..
Силан вышел во двор. В голове кружило, все перемешалось, и как ни старался Силан припомнить все по порядку, о чем говорил пане, — не мог. Постепенно путаные мысли улеглись. Пан хочет порешить Небабу… Но и не говорил, чтоб он, Силан, вделал. А вот увещевать люд не требуется большого ума.
Вечером в хату Силана пришел оховский мужик Лавра.
— Разом идем, — прошептал он. — Только боязно мне.
— Чего боязно, — успокаивал Силан. — Ходить будем, глаголети… Пан обещал серебром заплатить и налоги поубавить… Хорошо было бы, если так…
— Обещал… — засомневался Лавра. — Да поглядим. Как бы не заплатил, когда восток с западом сойдется…