Домой вернулся Иван — кричали петухи. Бросился на полати и уснул. Спал не много. Рассвело — обнял Ховру, поцеловал в лоб Устю и, подхватив бердыш, пошел из хаты, опустив голову. Плакала Ховра, провожая на улицу. Прощалась Устя с отцом и, проводив, с тревогой поглядывала в проулок, не бежит ли проститься Алексашка. А тот не шел…
Утро выдалось сухое, ветреное, и, как плохое предзнаменование, — багровый рассвет. В разрывах серых и быстрых облаков разлило утреннюю зарю уже не греющее солнце. Заря одинаково зловеще скользила и по усталым, пепельно-серым лицам казаков, и по кирасам драгун, и по мужицким косам, неподвижно застывшим у городской стены. На поле спереди леса построились и замерли шеренги войска гетмана Януша Радзивилла. Желтые кресты на хоругвях колышет беспокойный ветер. На том же месте стоят кулеврины, подняв к небу черные хоботы, В руках пушкарей чадят фитили. Осталось только поднести их…
У Северских ворот собрались все вместе — Шаненя, Алексашка, Ермола Велесницкий. Сегодня уже нет того тревожного волнения, которым были охвачены накануне первого боя. Алексашка, как и Шаненя, смотрел и радовался тому, что к стене беспрерывно прибывали мужики, бабы, подростки. Стало людно, как на ярмарке. Шли с топорами, вилами, дрекольем. Просили Шаненю:
— Ставь, Иван, куда надобно.
— Место у всех одно. Вон, видите, замерли, притаились, как звери… — и покосился в сторону леса.
А казаки хоть и устали вчера смертельно, словно не были в бою. Словно спали в пуховиках, напившись браги. Разговоры ведут и шутят. Объехав стену и увидав люд, Небаба успокоился. Теперь с панами можно снова померяться силами. С болью думал и не мог простить себе, что весной отказался от пушек. Все боялся, что будут кулеврины непомерной обузой при больших и быстрых переходах. Теперь, если б были две или три — разогнали бы рейтар десятью внезапными выстрелами. Во всяком случае, не лезли б так рьяно на стену. В подтверждение мыслей Небабы у леса загрохотали орудия. Внезапный гром разорвал тишину. Возле ворот упала от страха баба, выронив вилы. Ее подхватили и, бледную, поставили на ноги.
Атаман вскочил на стену. Скрыв тревогу, смотрел, как пикиньеры, поддерживаемые рейтарами и стрелками-мушкетерами, пошли к городу. Они двигались клином медленным и тяжелым, острие которого было направлено на Северские ворота. Не отводя глаз, Небаба вытащил саблю и поднял ее над головой.
— Насмерть стоять будем! — раздался его голос. — Не посрамим казацкой славы!
— Будем! — ответили сотни казацких глоток.
— Не посрамим! — Любомир вытащил саблю.
Еще мгновение, и голоса черкасов потонули в грохоте мушкетных выстрелов, звоне оружия, вое баб. На сей раз пан Мирский не разбивал войско на два отряда, а целиком бросил его штурмовать Северские ворота. Понял, что в едином кулаке удар будет сильнее. Небаба сразу разгадал план стражника и послал джуру за казаками, что стояли против Лещинских ворот. Те сели на коней и, примчавшись, спешились.
— Стойте! — приказал Небаба. — Если прорвутся в город, будете рубиться
Тяжело было сотне смотреть, как обливались кровью, падали со стены браты. Сжимали рукоятки сабель и скрежетали зубами. А бой усиливался с каждой минутой. В единый нарастающий гул сливались крики воинов, ржание коней, выстрелы. Под мушкетами и саблями падали пикиньеры и все равно, наседая, лезли на стену, держались на ней. Казалось, еще мгновение и они будут в городе. В ворота глухо стучал таран. От каждого удара ворота вздрагивали и скрипели, обещая раскрыться.
В этот момент произошло то, чего Небаба не ожидал. С криком и воем появились у ворот бабы и девки. С кольями и каменьями взбирались они на стену. Опешили пикиньеры, когда полетели в них камни.
Баб и девок привел на стену Шаненя.
— Бейте их, бабоньки!.. Иродов поганых, мучителей наших! — подбадривал Ермола.
Крики и гвалт заглушили выстрелы. Отхлынули от стены рейтары за ров.
— Бегите за камнями в бани!.. Поленья берите! — поучал Велесницкий.
Бабы слушали его и бежали за камнями. И вдруг Алексашка увидал Устю. Она бежала к нему раскрасневшаяся, в расстегнутой поддевке. Платок ее съехал с головы, и кончики его трепетали на ветру. Лицо Усти было тревожным.
— Ты куда? — прошептал он, оглядывая Устю беспокойными глазами.
— Не уйду, Ликсандра, не гони.
Он заметил в руках Усти увесистый голыш. Алексашка понял, что Устя никуда не уйдет, что она будет здесь до последнего часа, что бы ни произошло. Потому уже спокойно попросил:
— Не лезь на стену.
В поле заиграли трубы. Пикиньеры выстроились и снова бросились к воротам.