Зазвенели казацкие сабли и мужицкие косы, полетели камни и поленья. Над стеной стоял вой и крик. Снова загремел таран, и с треском разлетелись ворота. Бросив бревно, пикиньеры метнулись в стороны, давая дорогу рейтарам. Те пустили коней в брешь. Шаненя оцепенел от ужаса, когда увидал шагнувшего навстречу коню мужика. «Дед Микола!..» — вырвалось у него. Старик поставил косу, как рогатину. В этот миг влетел в ворота рейтар. Полоснула коса по брюху лошади. Встал конь на дыбы и рухнул, подмяв деда. На коня налетели напирающие сзади рейтары. Началась свалка. К воротам, навстречу войску, сверкая саблями, ринулась казацкая сотня. Она ударила стремительно и смело.
Появление свежей сотни рейтары не ждали. Ускакав от ворот, повернули коней и, дав им шпоры, снова бросились на казаков. Те приняли бой, но от ворот не отходили — не разрешал Небаба. И не ошибся. Пикиньеры и мушкетеры отступили от стен и стали заходить клиньями вдоль рва, чтоб отрезать черкасов. Тогда Небаба дал команду отступать. Ворота запрудили телегами, забросали бревнами.
Снова наступила тишина.
Устало пофыркивали кони.
Черкасы относили от стен убитых и раненых.
С каждым часом пан Лука Ельский становился мрачнее. Не гадал он, не мог думать, что казацкий загон найдет дружную поддержку горожан. Трубач, возвратившийся из города, говорил о едности казаков и черни. Лука Ельский слушал, но верить в силу схизматов не хотел, и сейчас не верит. Три часа он смотрел, не слезая с коня, как рубились возле стен те и другие. Дважды были моменты, когда казалось, что ожесточенное упрямство сломлено, что победа над схизматами одержана. И оба раза войско откатывалось от стены.
Приподнимаясь на стременах, пан Лука Ельский пристально смотрел в сторону ворот. Протирал платком глаза и недоуменно пожимал плечами. Нет, не мерещится ему. И все же спрашивает с сомнением у пана Мирского:
— Бабы?
— Бабы, ваша мость. Швыряют каменья в воинов.
— Совсем лишились рассудка и чести, — ухмыльнулся войт и тут же вспыхнул: — Никому не будет пощады. Бабам тоже.
Стражник Мирский ничего не ответил — возле ворот творилась неразбериха. Лука Ельский своими глазами видел, как раскрылись ворота, как устремились рейтары в брешь. За ними хлынули драгуны. Потом образовался затор.
— Что там такое?
— Не пойму, пан Лукаш, — нервно ответил Мирский. — В город войско не входит.
— Почему не входит? — заерзал в седле войт. — Ворота были раскрыты.
— Так, ворота были раскрыты, пан, как дверцы в мышеловку, — съязвил Мирский.
В тот же миг все стало ясным. Рейтары отошли от ворот, и появились серые казацкие кунтуши. Засверкали сабли. Заметались по полю кони без всадников, и черкасы снова исчезли за стеной. Вылазка казаков вконец разозлила Луку Ельского. От шеи к лицу поползли малиновые пятна.
— Шановный пан Мирский! — сдерживая гнев, сквозь зубы простонал войт. — Надобно нечто делать.
Войт задергал ногой, стремя крепко держало сапог, и пан Ельский дернул его так, что жеребец шарахнулся в сторону. Соскочил с коня стражник литовский и, оглядывая поле боя, впился глазами в пикиньера. Он полз на локтях к лесу, волоча перебитые ноги. Где-то близко в кустах выл раненый и просил: «Добейте-е…» Стражник с горечью заметил:
— Я потерял почти половину отряда. Убедился, ясновельможный, как живуча чернь?
— Пепели огнем! Разрывными ядрами бей!
— Будет гореть город.
— Пусть горит! — пан Лука Ельский поджал губы. В глазах сверкнули недобрые искорки. Вздрогнул тучный подбородок и замер на белой пелерине, закрывающей стоячий воротник сюртука. Со щеки на пелерину скатилась капля пота и расплылась пятнышком. — Слышишь, пан стражник, пусть горит! Доколе будем возиться?..
На стене маячили почти неподвижные фигуры казаков. А за спиной у них лежал город, таинственно притихший, непонятный своим упорством и неслыханной дерзостью к неповиновению. Пан Лука Ельский возненавидел его и готов был сжечь без жалости, дотла вместе со своим дворцом.
— Пушкари, ядра!
Возле тяжелых кулеврин засуетились пушкари. Из леса, поскрипывая осями, двуконная упряжка тянула возок с зажигательными ядрами и порохом. Пушкари тайно перешептывались: добро ли палить свой город?
И хотя были злы на казаков, все же восторгались их отвагой и мужеством.
Пушкари засыпали порох, забили его паклей и пыжами. Возле каждой кулеврины положили по три ядра, из которых короткими хвостиками торчали фитили. Пушкари ловили команду.
— Зажигай!
Подхватили по ядру, поднесли к фитилям огонь и, пустив ядра в стволы, отскочили в сторону, зажав ладонями уши. Замковые поднесли факелы. И все восемь кулеврин вздрогнули от грохота, выплюнув в небо клубки дыма и пламени.
Пан Лука Ельский смотрел на город. Войт стоял неподвижно, словно был высечен из камня, и только подбородок его, гладковыбритый и лоснящийся, вздрагивал после каждого выстрела.
Возле леса ухнули кулеврины. Низко, над самой стеной, засвистел воздух, и Алексашка втянул голову в плечи. Ядра полетели далеко в город. «И в стену нелегко попасть», — подумал Теребень. Устя прижалась к Алексашке на мгновение и тут же отпрянула: люди кругом.