Белая сирень полностью

Человек с бантом. Да никакого. Сторожи, не сторожи — один черт. У жены шубу сперли, а сегодня самовар. Сами охраняльщики и крадут. Так что заходи, дорогой товарищ комиссар, грабь награбленное.

Он поправляет свой красный бант и спокойно продолжает неторопливый дозорный путь. Иван оторопело глядит на странного часового и заходит в подъезд.

Дверной колокольчик беспрерывно дергается, звенит. Марина отпирает дверь. На пороге Иван.

Марина. Сказился? Или по нужде невтерпеж?

Иван. Пусть чувствуют, кто пришел.

Он хочет обнять Марину, та отстраняется.

Марина. Зря старался. Я одна.

Иван. А куда же они подевались?

Марина. На гастроли уехали. В Швецию.

Иван. К буржуям?.. Бежали, значит. Как крысы с тонущего корабля. Только наш корабль не тонет. Нет, это ихний ко дну пошел.

Марина. Ладно врать-то. Не на сходке.

Иван. Опять ты за них заступаешься?

Марина. Поехал человек с концертами. Что ему тут с голоду помирать?

Иван. Как народ, так и он… Чем он лучше?

Они проходят на кухню.

Марина. Он — Рахманинов… Таких, как мы, — тринадцать на дюжину, а таких, как он…

Иван (с хохотом)… И одного нет!

Марина (сердито). Выматывай! А то дежурных позову.

Иван. Энтих, что ли? (Кивает на окно.) Валяй. Они у меня живо назад в мамку запросятся.

Марина. Ох, грубило!.. (Марина качает головой.) Ладно, герой, жрать хочешь?

Иван улыбается, скидывает свою потертую кожанку, садится верхом на стул и начинает сворачивать козью ножку.

Иван. Люблю тебя очень… Тоскую. Всю жизнь по тебе тоскую. А все из-за этих… Заели они твой век.

Марина. Опять за свое!.. Не в них дело, а во мне. Картошек сварить?

Иван. И поджарить можно. Я сальца принес. (Он достает из кармана кусочек сальца в газетной бумажке и хлебную пайку.) Давай старое не поминать. Теперь ты вольная птица. Так что собирайся и — айда.

Марина (собирая на стол). Это куда же?

Иван. Домой. В Ивановку. Посылают на родину, революцию доделывать.

Марина. А я-то при чем?

Иван. Хорошее дело — при чем! Жена должна быть при муже. Завтра окрутимся и на вокзал.

Марина (со вздохом). Никуда не поеду. Мое место здесь.

Иван. Чего тебе тут делать? Мышей сторожить?

Марина. Не мышей, а имущество. Только отвернись, мигом все растащат. Как я тогда моим в глаза посмотрю?

Иван (с бешенством). «Твои»! Значит, я не твой… (Он подавляет приступ ярости, в голосе его звучит бессильная нежность.) Может, хватит, Мариша? Ну, служила людям — ладно, но нельзя же барахлу служить. Нельзя жизнь жертвовать из-за ложек-поварешек. Неужто я тебе дешевле, чем их шмотки?

Марина. Не в шмотках дело. В доме. Сбегу я — нету ихнего гнезда. Должен быть дом, чтобы люди вернулись.

Иван. О себе хоть немножко подумай, обо мне… Стареем мы! Да и не вернутся они!

Марина (страстно). Вернутся! А как вернутся — Богом тебе клянусь, как вернутся — к тебе, где бы ты ни был, приеду!

Иван долго смотрит на Марину, отворачивается, — маленькая слеза выкатывается из его покалеченного глаза.

Иван. Господи! Что за баба! К такой не достучишься! Ладно! Поеду!

Иван встает.

Марина. Я постирушку затеяла. Давай грязное белье, и самого тебя помою. Чистым ужинать сядешь.

Перрон. Поезд, уходящий в глубь России, совсем не похож на экспресс «Москва — Петроград», сохранивший свой щеголеватый дореволюционный вид. Этот состав сцеплен из дачных вагонов, теплушек, почтовых пульманов, открытых платформ — и все забито до отказа. И на ступенях висят гроздьями, и на крышах распластались. К поезду приближаются Иван и Марина, с трудом проталкиваясь сквозь толпу мешочников, размундиренных солдат, баб с голодными детьми и прочего сорванного с мест люда. Подходят к поезду.

Иван (неловко тыкается головой в плечо Марины). Прощевай.

Марина. Я приеду к тебе. Помни, Ваня! И пиши! (Целует его в заросшую шею.) Вот, карточку свою старую нашла. Возьми, если хочешь.