Выжва видел в нем все-таки опору. Приезжал ли народный комиссар по военным и морским делам или кто-нибудь из членов Революционного Военного Совета, Выржиковскии знал, как построить полк, как рапортовать, что показать, где поставить начальство, как провести полк. В полковом клубе он умел умно, любезно и всегда аполитично сказать спич в честь приезжего, устроить какое-нибудь интересное состязание красноармейцев, какой-нибудь бег под ведром или замысловатые прыжки, езду конных ординарцев, развлечь ни уха ни рыла в военном деле не понимающее начальство и рядом с этим не показать ничем, что начальство иногда ляпнет глупость, а, напротив, ловко подсказать начальству то, что нужно сказать.
На летней «учебе» в лагерях он был незаменим. На стрельбе, на маневрах он знал, что надо делать, и за него цеплялись и командир полка, рабочий Выжва, и политический комиссар, еврей Медяник.
– Что вы такой красный?.. Снег, что ли, идет? – спросил его Выжва, глядя, как алмазами горели в густой седине Выржиковского тающие снежинки.
– То есть такая вьюга, Михаил Антонович, что прямо страшно. На плацу уже на четверть снега. От клуба едва дошел. С ног валит. Так и крутит. Беда в поле в такую непогоду, да и в лесу не сладко. Бор шумит как железная дорога.
– Отчасти хорошо, что зима наступает, – промолвил Выжва.
– Ну? – удивился Выржиковский. – Что тут хорошего?
– С партизанами станет спокойнее. А то, слыхали, на прошлой неделе опять нашли в лесу девять повешенных чинов местного ГПУ и надпись: «Это за тех, кого вы расстреляли. Белая Свитка».
– Вы уже, ради Бога, не говорите Срулю, а то он замучает полк облавами.
– Ладно… Да теперь вьюга. Какие теперь облавы? Что же, приступим к чаепитию?
– Может быть, подождем комиссара.
– Хорошо. Да вот, кажется, и он.
Вошедший, однако, был Смидин. Он был в элегантном, в талию сшитом френче, напудренный, завитой, надушенный даже, как будто слегка подкрашенный. Высокий, затянутый, с бритым, сухим, «под англичанина», надменным лицом, он был бы красив, если бы не голубые веки глаз, следы разврата, кокаина и безумных ночей с женщинами.
– Ну, как Пульхерия? – спросил, подмигнув, Выжва. – Подается?
– Тс, – зашипел, становясь на цыпочки, Смидин. – Корыто здесь шествует со Срулем.
– А все-таки?
– Вчера сдалась под кокаином. Ну и страстная же, сука. Замучила.
– Ты смотри, Яшка, – сказал Выржиковский, распяливая пальцы ладони. – Как у нас говорили: корнет, – тронул он задранный кверху палец, – поручик, ротный, полковник, генерал, – показал он на опущенный палец. – Не попади в генералы прямо из корнетов. Тогда плакать будешь, что был так расточителен теперь. Побереги себя.
– На мой век хватит. Веришь ли, Иван Дмитриевич, и теперь иногда такая тоска подступит, что просто сил нет. Все кажется, скоро умру. Сердце так и сожмется. Пустота кругом. Тогда мне и бабы противны.
– А к Пульхерии все-таки подсыпался? – толкнул его кулаком в бок Выжва.
– Ой, больно, товарищ командир, – жеманно скривился Смидин. – Пульку эту самую жалко пропустить было. Лестно, что она ученая. Председательница местного женотдела. Все толковала о равноправии, о свободе… Э… У всех одинаково… Сука, как и все…
– Тише ты… Слышишь? Пришли, – сказал ему Выржиковский.
Выжва пошел в приемную встречать комиссара.
Медяник был в большом возбуждении.
– Ну, слушайте, – говорил он, не здороваясь, – лапаться после будем… Даже совсем-таки не будем… Совсем лишнее… Не гигиеничный, буржуазный обычай… Я сейчас получил телеграмму из Уисполкома… Послезавтра через станцию Гилевичи изволит по пути из заграницы проследовать прямым поездом Варшава – Москва сам Полозов…
– Чайку позволите, Сруль Соломонович? – спросил Выжва.
– Не перебивайте меня, товарищ, когда я говорю. Да, налейте, не очень крепкого… И приказано, – поднимая кверху палец и повышая голос, продолжал Медяник. – Вы слышите? И приказано, – в виду усиления деятельности братьев «Русской Правды» и появления в нашем уезде опять этой проклятой Белой Свитки, – приказано с завтрашнего дня поставить полк на охрану железной дороги от самой границы до станции Гилевичи. Там товарищ комиссар изволит кушать. Я звонил на станцию. Там уже, знаете, большая тревога. Полозов ведь любит кушать хорошо. Он любит, знаете, уху из стерлядок, он любит борщок со сметаной. Ну, борщок – это Гилевичам по силам. Но вот стерляди? Мне передавали, что послали помощника повара на паровозе в Минск за стерлядями и персиками. Нам надо составить приказ: выступать полку завтра в восемь утра, чтобы занять дорогу. Вы поняли?
– И приказ составим, – сказал Выржиковский. – Мне до войны приходилось в Муринском полку стоять на охране пути при проезде Государя Императора. И теперь так же выставим. Вы только скажите нам, кто такой товарищ комиссар Полозов.
