– Если бы в наши руки попались английский король или диктатор Италии Муссолини и по ходу вещей нам нужно было их замучить и казнить, мы бы это сделали, никого не боясь, потому что никто не посмел бы стать на защиту. Понимаете теперь, какая мы страшная, великая сила и какая честь, какое наслаждение служить нам, властителям мира, некоронованным его царям?.. Я вас в последний раз спрашиваю. Угодно вам стать сексотом нашего всесильного ГПУ?
Глеб встал. Он с ненавистью и отвращением смотрел на следователя.
– Нет! – воскликнул он голосом, охрипшим от волнения, сдавившего ему горло. – Никакими пытками, никакими ужасами вы не заставите меня стать таким подлецом и мерзавцем, каковы вы все, коммунисты. Вы слуги дьявола, архинегодяи, лжецы!..
– Не истощайте понапрасну вашего словаря белогвардейских ругательств, – останавливая жестом Глеба, сказал следователь. – Вы меня ими не оскорбите и не смутите. Мы поднялись на такие высоты, где все эти словесные оскорбления только бумажные стрелы, пускаемые учениками к солнцу… А вас мне просто жаль. Впрочем, нечего делать.
Он надавил на кнопку. Два рослых человека в кожаных куртках, точно ожидавшие за дверью, тотчас появились в комнате.
– Отведите гражданина, – сказал следователь. – Навсегда.
Чекисты крепко схватили Глеба под руки и повели по коридору.
У тяжелой, распахнутой, узкой двери он получил удар по затылку и без сознания скатился в сырую смрадную яму.
Когда очнулся, было тихо. Утро еще не наступило. Было холодно, сыро и тесно… Начинал мучить голод… «Шамать»-то дадут «мандру»?.. – подумал он с бессильной горечью. Знал, что не дадут. Голод, холод, темнота, склизкие стены, шум советского дома, по мере убыли сил слышимый все слабее, – вот что осталось ему теперь.
А потом – смерть.
– Господи! Пошли мне скорее смерть!
В Боровом тревога. Ее не трубят на золотых трубах расшитые по плечам басоном трубачи, ее не играют на певучих пехотных горнах горнисты, не бьют барабанщики…
Дежурный партизан прибежал с телефона к школе, где вповалку спали дети, мальчики десяти-пятнадцати лет, освещенные кротким светом лампады, и крикнул:
– По отряду тревога!
Зашевелились, закопошились детские фигуры, как раки в корзине с мокрым мхом. Стали выскакивать, протирать глаза, вздевать полушубки и пальтишки, обувать сапожки и валенки.
Кто-то засветил лампу. Еще минута неясного говора, и захлопала дверь, пропуская одного за другим на спящую в снегах улицу Борового.
Они бежали по избам. Каждый знал свои, куда он должен сказать, кому сказать и что сказать.
Мальчик стучал в двери и, когда ему отзывались, кричал:
– По Боровому – тревога!
С полминуты слушал: поняли ли его. Проснулись, зашевелились… Одеваются… Он бежал дальше.
В лесу, верстах в четырех от Борового, двоили частые выстрелы. Раз пять протакал пулемет и опять: – та-пу… та-пу… – «его», и наши: – бах, бах… бах… бах… Резкие, страшные ночью в лесу были эти звуки, точно совсем близко, рядом…
По халупам бежали мальчики. Стучали… слушали, пока не отзовутся.
– По Боровому – тревога!
Серым народом наполнялись улицы.
Ольга в шубке и платочке выбежала на крыльцо. Напротив высокий, костистый, с косматой бородой, стоял Феопен. В белой свитке, с патронташом, с винтовкою в руках. Зевал во всю пасть.
– Феопен Иванович! Не знаете, что случилось?
– А кто ж их знает-то… Поглядеть надо… Што там таково.
Конный партизан с заводною лошадью проскакал к избе Беркута. Ротные звенья сходились во взводы. Собирались дружины.
Командиры торопливо шли от Беркута к своим ротам.
Раздавались команды. Где по-военному: «Шагом! Марш!..» Где просто: «Айда, ребята!..» Где прямо: «Пошли, что ль? Готовы?..»
Феопенова рота собиралась при нем. Феопен, не без солдатской грации опершись на ружье, смотрел на ясное небо, на звезды, слушал и говорил медленно не то Ольге, не то сам с собою.
– За Зарецким пошло озером. Хто ж ему ходы туда показал?.. Ишь ты, как на Млынокской заставе заскворчало… Во… во… На самых Целковичах… В Бышняке… Вот оно как нынче… Разыгрались товаришы… Готовы, братки?.. Ступай за мной…
Серой змейкой в темноту леса потянулась Феопенова рота. Последняя. Рысью, краем села проехал атаман Беркут догонять отряд.
В селе стало тихо.
Лес гремел выстрелами. Они уже сливались в непрерывное клокотанье, точно вода закипала в каком-то громадном котле, большие, как никогда раньше, силы наступали на Боровое.
Яркий январский рассвет розовым заревом наливал лесные глубины. Золотом покрылся снеговой холм у церкви. Там стал резерв Беркута – сорок человек. Батюшка отец Иоанн с Владимиром поднялись к церкви.
На улицах села Борового стало безлюдно и тихо. В широко, настежь раскрытые двери храма видно мерцание засвеченных лампад. У образов Спасителя и Богоматери прибавляется свечей. Их ставит Владимир по заказу женщин. Тех, что хотят помолиться и не могут: заняты.
В золотых огневых венцах круглые железные паникадила. Царские врата раскрыты. У престола Господня стоит отец Иоанн.
