Она не упала. Сомлев, продолжала стоять. Прислонилась только к темной, обгорелой халупе. Ничего не видела. Не понимала, сколько мгновений так прошло. Когда стало светлеть перед глазами, холодный пот выступил на лбу, в висках стучала жестокая боль. Ольга была так слаба, что не могла тронуться с места. Из леса длинной змеей, заполняя овраг, скрываясь в его глубине, двигалась узкая колонна людей в черной одежде. Они несли ружья на ремне, по-военному строго, по-охотничьи свободно и сноровисто. И шли они легко, взметывая ногами глубокий снег, привычные ходить по сугробам. Впереди – осанистый старик. Никаких внешних отличий на нем не было. Так же, как у всех, у него были патронташи, так же висела на плече винтовка со штыком, но во всей его осанке было что-то начальственное.
Ольга смотрела на него, обеими руками держась за грудь. Ей казалось, что выскочит ее сердце, вдруг бурно забившееся. У нее перехватило дыхание. Оно прерывалось. Потом дышала часто, жадно глотая морозный воздух.
Впереди людей, однообразно, солдатски-щеголевато одетых в кожаные куртки, по-стариковски небрежно шел Всеволод Матвеевич Ядринцев.
Воздвиг Господь силу Свою!
Всеволод Матвеевич крикнул мимо Ольги, в деревню:
– Эге! Эге-го!.. Где Беркут?
Ему ответили издалека, от церкви.
– Здесь… Раненого принесли… У школы.
Всеволод Матвеевич повернулся к своим и крикнул по-военному строго:
– Строй взводы!.. а-арш! – И уже подле самой Ольги сказал кому-то в ряды: – Петрунчик… Резервную колонну на площади.
Сам он ускорил шаг, направляясь к школе.
Тот, кого он назвал Петрунчиком, отделился от колонны, заливавшей всю ширину деревенской улицы. Это был высокий человек, очень белокурый, – Ольга сказала бы про него: чухна, – в блестящем на солнце пенсне, без усов и бороды, но, видно, не молодой. Прямой, как жердь, вытянутый, точно аршин проглотивший, он, повернулся к колонне и по-офицерски отчетливо скомандовал:
– Первая рота! Сомкни колонну!
Сложил руки рупором и крикнул в лес:
– Матвеич… прика-зал!.. Резервную колонну!.. По первому батальону!
Село наполнялось черными кожаными людьми, сапожным мерным по снегу скрипом, манерочным позвякиванием на поясах, запахом кожи, махорки и пота, терпким, бодрящим запахом смело идущей пехотной колонны.
Ольга побежала, обгоняя солдат, к школе, где лежал раненый Беркут.
Атамана Беркута по его приказу вынесли на школьное крыльцо.
– Все одно… умру… Знаю… На воздухе хочу… Бога видеть, – сказал он. – Положите к лесу лицом… Хочу на лес смотреть.
Легко раненые партизаны, мальчики толпились подле. От церкви прибежал Владимир. Пришел Феопен с перевязанною рукою.
– А… Владимир… Вот что, дружок… Пошли-ка за батюшкой… А сам… собери, кто петь может… Умирать… так с музыкой… Эх! Жалко, музыки нет… «И громче музыка… играй победу…» – слабо пропел раненый через силу.
Вдруг весь скривившись от боли, – он был ранен двумя пулями и осколком в живот, – Беркут приподнялся на локте. На его сером лице с обострившимся носом заиграла счастливая улыбка. Он глазами смотрел, ухом ловил военные звуки выстраивавшихся на селе батальонов. Там не по-партизански вольно, а по-солдатски точно звучали команды.
– Р-ро-тта… ой… Р-ра-вняйсь…
Чей-то высокий голос над всеми голосами, точно плывя поверху, пропел:
– Первый батальон! Поротно в две линии стройся!..
И сейчас же раздались короткие выкрики команд:
– Рота, правое плечо вперед…
– Рота, равнение направо…
Эти команды, казалось, заглушали все продолжавшийся треск винтовок, пулеметные трели, грохот орудий, треск ломающегося леса. Они точно отодвинули шум боя дальше.
Беркут снова уже не пропел, а скорее простонал:
«И громче музыка… Играй победу». Видать Тмутараканскую выучку.
Через расступившуюся толпу к нему подошел Ядринцев.
Беркут протянул большую, уже полумертвую, белую руку. Он лежал на спине.
– Поспел… Сева… На выстрелы. По-нашему, по-офицерски… Спасибо… Бери проводников… Прямо… змейками в лес… Поспеешь… Сколько привел?
– Три батальона, полных.
– Людей сколько?
– Две тысячи сто… Старые солдаты… Кавалеры.
– Тебе сдаю команду… И Боровое тебе…
– Поживешь еще, Беркут.
– Нет… Знаю уж… Конец… Ну, с Богом… Батарею возьмешь… Она уйти не может. За Кабанью гать забралась… А наши… а наши Кабанью гать подорвали… С Богом… Дай я тебя перекрещу… милый…
Несколько мгновений после ухода Ядринцева Беркут лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Он, видимо, сильно страдал. Смерть приближалась.
– Владимир… – тихо прошептал он. – Песенники собрались?
– Атаман…
– Ничего… Немного… Умирать… с музыкой… Пойте мою… любимую.
Кто-то из песенников с перевязанной окровавленной тряпкой головою испуганно прошептал:
– Хорошо ли оно петь-то? Помирает атаман.
Беркут открыл глаза и повел головой.
– Не сомневайся, братец… Пой… – прошептал он. Он увидал Феопена. – Пусти октаву… Феопен…
– Начинай, Владимир Всеволодович, – подтолкнул Владимира Феопен.
Шесть голосов не слишком стройно запели любимую атаманскую песню.
