«Ничего нового, только дом новый, а остальное — все по-старому», — опять подумала Надежда, отхлебывая мясной суп с домашней лапшой.
А Дярикта ревниво следила, как она ест, по лицу и по тому, как она подносит ложку ко рту, пыталась догадаться, нравится ли гостье ее суп.
— Ничего-то вкусного мы не умеем готовить, — сказала она в сердцах, подавая отварного осетра.
— Ты что, Дярикта, да это же самое вкусное! — воскликнул подвыпивший Митрофан.
— Вкусная осетринка, нежная, — сказала Надежда.
После еды, когда Пиапон с Митрофаном закурили, Надежда не выдержала и спросила Пиапона:
— Пиапон, у тебя деревянный дом, русский дом. У тебя швейная машина. Человек ты не глупый. Кое-что повидал. Почему же ты не снимешь эти нары?
— А где спать? — удивился Пиапон.
— Спать надо на кроватях. Вот Митроша поможет тебе их сделать.
— Надюша, люди живут по-своему, они всю жизнь так жили на нарах… — пытался остановить жену Митрофан.
— Мне какое дело, как они жили. Пиапон, раз ты живешь в новом русском доме, живи по-новому. Убери эти нары, в доме сразу места больше будет, светлее станет. Митрофан, Санька привез в Малмыж кирпичи, выпроси, привези и сложи печь, меньше в доме копоти будет.
— Да ты что, Надюша, в своем уме? — запротестовал Митрофан. — Когда мы успеем, скоро кета подойдет, готовиться к ней надо.
— Завтра кета, послезавтра охота, там зима, весна, лето и так у вас никогда времени не найдется. Знаю я вас.
Пиапон пыхтел трубкой и стыдился поднять глаза на Надежду. Приехала гостья, и ей не понравилось жилье Пиапона. И все правильно говорит, ничего в ответ не скажешь. Пиапон сам об этом думал, когда заканчивали дом. Он даже хотел попросить Митрофана изготовить две кровати, стол и стулья, потом передумал: надо же иметь совесть! Жена и дочери смотрели на Пиапона, на расшумевшуюся Надежду и ничего не понимали.
— Митроша, дома все обговорим, — продолжала Надежда. — Пиапон, если кровати Митрофан сделает, нары ешь?
— Надю, время мало, кета идет, когда делай? — Пиапон не мог взглянуть на нее.
— Нары уберешь, я спрашиваю?
— Чего не убирай, сегодня могу убирай.
— Зачем сегодня? Когда Митрофан кровати изготовит, тогда уберешь.
— Ты чево тут командуешь? Это твой дом? — рассердился вдруг Митрофан. — Как жандарм раскричалась.
«Совсем взбесилась баба, — подумал Митрофан с удовольствием, — выходит и правда, за душу задело».
Митрофан посмотрел на Пиапона, втянувшего голову в плечи, и еле удерживался, чтобы не расхохотаться.
— Ну, как? Досталось вам? — смеялся Митрофан, когда Пиапон пошел провожать его. — Зря ты ее пригласил, я бы сам тебе челнок-оморочку заполнил ниткой. Ишь какое трудное дело!
— Нет, Митропан, надо было, чтобы она приехала, — ответил Пиапон. — Правильно она говорит.
Надежда села на корме, взяла кормовое весло и крикнула:
— Пиапон, теперь уж я обязательно приеду. Посмотрю, что ты сделаешь!
— Приезжай, Надю, приезжай, — ответил Пиапон.
Он долго смотрел вслед удалявшейся лодке и думал: «Правильно говорит Надю, очень правильно. Нас пока носом не потычешь в эту грязь, не замечаем ее, прижились, она как бы родная стала. Потолок ведь из белых досок, а сейчас не заметишь даже, где сучки чернели на этой белой доске, все черно, как дно котла. Три женщины дома и тоже не видят эту грязь, даже пол мыть не научились. Тьфу! В новый дом перешли, надо по-новому жить».
В последние дни Холгитон на глазах сородичей старел. До этого он еще держался, ходил по стойбищу, заглядывал к родственникам, сидел с ними, разговаривал, если что было выпить, выпивал. А чаще всего он приходил, чтобы рассказать о своей поездке в Сан-Син. Прошло уже пять лет, как он съездил в Сан-Син и все няргинцы слышали его рассказ уже десятки раз. Няргинцы стали замечать, что один и тот же факт Холгитон каждый раз рассказывал по-разному, а за последнее время начал просто перевирать.
— Что ему скажешь, — говорили в Нярги. — Он же сказочник.
И правда, то, что он рассказывал, теперь на самом деле походило на сказку. Дома — вышиной до облаков, верхние этажи купаются в белых облаках. Сам город — глазом но охватить, даже орел с вышины не охватит его целиком; людей в городе — муравьев столько нет в тайге. А какие там пагоды! А какие там дворцы! А какие там женщины!
Теперь Холгитон больше рассказывал, чем проповедовал буддизм. Все привезенные мио он роздал, себе оставил один и тот хранил в сундуке, не вытаскивая его, и перестал молиться.
На сожительство жены с работником он смотрел сквозь пальцы: его уже не интересовали женщины. Но детей Супчуки он любил, как своих родных, привязался к ним, играл, баловал их.
Особенно начал он сдавать после похорон Ганги, с которым всю жизнь прожил рядом.
— Все ушли старики, один я остался, — с грустью говорил он. — Баосангаса, Гангангаса уже ходят по буни, охотятся и рыбачат там, меня ждут.
Чаще всего Холгитон посещал Пиапона, он любил посидеть с ним, понаблюдать за его работой, а то и помочь, если тот чинил сети или ремонтировал охотничье снаряжение. Вот и сейчас они сидели вдвоем под амбаром Пиапона и насаживали самострелы.
