Мои расспросы оказались на редкость результативными. Через какое-то время меня доставили в полицейский участок, где следователь поинтересовался, что именно меня интересует в девочках, и уговаривал говорить только правду. Говорить правду я охотно соглашался, но чувствовалось, что что-то в моих ответах его не удовлетворяло. Через полтора часа после начала допроса он сообщил мне проникновенным голосом, что он то меня понимает, и что только мы, педофилы, действительно любим детей по настоящему. Я не стал с ним спорить, но поведал ему, что у меня есть хороший знакомый — дивный народный мусульманский гинеколог с бычьим цепнем на шее, и для следователя я могу составить протекцию.
— Я сам работаю младшим медбратом в психиатрической больнице и твёрдо знаю, что педофилия лечится легко и радикально, хотя и не безболезненно, — авторитетно разъяснил я.
Из полицейского участка меня отпустили поздно вечером, после проведения очной ставки. По вечернему Иерусалиму чинно ходили мужчины с пейсами в строгих костюмах и нарядные женщины в легкомысленных шляпках и длинных юбках. Они говорили на языке идиш, который был мне родным и на котором я не понимал ни одного слова. В детстве я слышал этот язык от бабушки и дедушки, и его звучание вызывает во мне самые теплые воспоминания. Еврейские мальчики, многочисленные и весёлые, лихо задвинув ермолку, прыгали вокруг степенных еврейских девочек. Из окна со ставнями (ставни я увидел в Израиле впервые) высунулась черноволосая женщина с удивительно белой кожей и позвала Дору. Одна из девочек, судя по выражению лица, отличница, направилась к дому. На минуту мне почудилось, что я нахожусь на Родине. Это ощущение я испытал впервые. Подобного со мной не случалось ни в России, ни в Израиле.
— Как выйти из района Сто Ворот? — спросил я мужчину в чёрном элегантном лапсердаке.
— На каком языке Вы говорите? — ответил он вопросом на вопрос.
— Я говорю на русском языке, другого не знаю, — сказал я.
— Что это за язык такой? — удивился мужчина, — я о нём никогда не слышал.
— А на нём кроме меня никто не говорит, — объяснил я, — мои дедушка и бабушка говорили на идиш. Папа с мамой говорили по-русски, но знали немного идиш, а значит, мне чего-то не договаривали. Дети говорят на иврите. По-русски говорю я один. Всё для себя решаю сам. Спросить не у кого.
— И кроме Вас на этом языке не говорит? — с сочувствием спросил мужчина. Он знал и идиш, и иврит, у него была масса собеседников, и он мог получить ответы на любые вопросы.
— По-русски говорит много народу, — разъяснил я, — но это чужие люди. Они помочь мне не смогут, даже если захотят.
По возвращении в Ливна Кац хотел заказать Гельбейнбейну картину «Допрос педофила».
— Сейчас не могу, — ответил Кабардино-Балкарский живописец, — работаю над срочным заказом Пятоева. Рабочее название картины: «Не верящая своим глазам Варвара Исааковна Бух-Поволжская рассматривает портрет хунвейбина ранним солнечным утром».
Позирующий в качестве хунвейбина Борщевский рекомендовал Кацу не расстраиваться:
— Я могу развлечь вас рассказами о демографии. Приходите вечером. Будут князь Абрам, милейший шейх, трепетная Бух-Поволжская, недавно вышедшая из народа медсестра Фортуна, представители туземного населения; больничный раввин и офицер безопасности психбольницы, татарский сказитель Ройзман, офицер от шариата Пятоев, погрязший в распутстве доктор Лапша. Милейшие люди. Так мы Вас ждём?
— Да у меня и галстука нет, — засмущался Кац.
— Какие церемонии, — Борщевский удивлённо поднял брови, — на вашей тонкой еврейской шее в любом случае не застегнется ни одна рубашка. А галстук поверх расстегнутого воротника — это символ утомлённой задумчивости. Вам это не к лицу.
— Шея у меня действительно… — согласился Кац, — знаете ли, годы, проведённые в партере…
— Так Вы ещё и театрал? — изумился Борщевский.
— Да нет. В партере, в смысле бороться лежа на борцовском ковре…
— Бороться на борцовском ковре… — многозначительно повторила Бух-Поволжская.
— С достойным партнёром, — добавил Кац.
— С достойным партнёром, — согласилась Варвара Исааковна.
— Я боролся классическим стилем, — у Яна появились подозрения, что он и Бух-Поволжская говорят теми же словами, но о разном, и ему захотелось устранить возможное недоразумение.
— Именно так, — подтвердила Варвара Исааковна, — Лёжа на ковре с достойным партнёром. И обязательно немного бороться. И при свечах. В классическом стиле.
— Варвара Исааковна! — с наигранным волнением произнёс Пятоев, — Да Вы, оказывается, всю жизнь спортом занимались.
— А вы думали, что я всю жизнь провела в молитвах? — холодно спросила Пятоева Бух-Поволжская.
Неожиданно плавное течение беседы прервал Гельфенбейн:
— Вячеслав Борисович, дружочек, сколько же можно Вас просить. Вы позируете для создания мною образа хунвейбина. Борца за идеалы культурной революции, между прочим. И при этом вы позволяете себе забросить ногу за ногу. Как, по вашему мнению, я буду писать картину?
