— Вова Сынок с этого свою политическую карьеру начал, — несколько рассеянно сказала вдруг о чем-то своем, о женском, Варвара Исааковна. — Кстати, Михаил, это правда, что в отряде невинных мусульманских девушек-снайперов имени обожаемого мной шейха Мустафы все бойцы — девственницы?
— Конечно, — убежденно ответил я, — в тот момент, когда боец эту девственность теряет, его автоматически повышают в звании, и он становится командиром. В этом отношении у нас всё как на гражданке.
— Армия, построенная на таких принципах — непобедима! — с большим душевным подъемом произнесла Бух-Поволжская, и на её глазах выступили слезы. — Как жаль, что раньше я так мало времени посвящала военному строительству.
«Да Пятоев просто гипнотизер, — думал я, глядя на одухотворенное лицо Варвары Исааковны, прижимавшей к груди верного шейха Мустафу. — Последнее время перед его чарами никто не может устоять. Я буду ходатайствовать перед политсоветом Русского народного еврейского фронта о награждении его именным пулеметом «Максим» и картиной Гельфенбейна «Суворовцы переводят старушку через дорогу возле публичного дома «Экстаза». Вот тебе и скромный носитель идей физкульт-привета. Офакимский сумасшедший дом может гордиться своим младшим медбратом».
Вообще, было заметно, что Бух-Поволжскую в последнее время штормило. Её поведение с каждым днем становилось все более странным, а высказывания всё более высокоидейными. Несколько раз, по разным поводам, она говорила о завещании. И, наконец, её дочь, руководитель южного отделения всеизральского союза матерей-одиночек, обратилась в политсовет Русского Национального Еврейского Фронта с заявлением, что её матери, Бух-Поволжской Варваре Исааковне, в последнее время кто-то угрожает. Ночью звонят по телефону, говорят гадости, намекают, что шейха Мустафу ждет судьба Муму. В случае если незамедлительно не будут приняты самые строгие меры по защите её матери, Элеонора Баргузин, в девичестве Бух-Поволжская, официально заявляла, что матери-одиночки юга Израиля вынуждены будут пойти на самые крайние меры, вплоть до выхода замуж.
В результате моей беседы с Хаимом Марциано отдел по борьбе с международной преступностью Южного округа быстренько выяснил, что новая политическая структура под названием «Black panthers» (Черные пантеры), ставящая своей задачей борьбу за права животных, обвиняет шейха Мустафу в преступлениях против животного мира, развратных действиях в отношении домашних животных и на своем внеочередном пленуме приговорила его к высшей мере самозащиты животных — съедению. Возглавлял новую политическую структуру Славик Оффенбах. Приговор было решено привести в исполнение в ближайший выходной день. Общее руководство акцией было возложено на Гидеона Чучундру.
Ранним израильским утром, когда «всё живое стряхивает с себя ночную дрёму и раскрывает глаза восходящему солнцу», в штаб-квартире Движения за освобождение эфиопского еврейства Чучундра и Оффенбах обсуждали свои коварные планы. Тут, откуда ни возьмись, появились Пятоев, Кац и я. При нашем появлении Гидеон метнулся к окну, где и попал в крепкие объятия Вовы Сынка.
— Здравствуй, дружок, — произнес Вова Сынок, без нежности прижимая к себе смуглое трепещущее тело, — что же ты скачешь, как трусишка, зайка серенький под елочкой?
— Я не знаю никакой ёлочки, — честно признался афро-израильтянин. Ёлочки не растут ни в Израиле, ни в Эфиопии.
— За что же это ты, пантера наша чёрненькая, решил добрейшего шейха Мустафу скушать? — Вова Сынок прервал аллегорию с ёлочкой и старался говорить доходчиво.
— Ведь у Мустафы с ишаком все по взаимной договоренности было. Может, это любовь. От неразделенной любви ишак на себя копыта наложил. В природе, которую ты охраняешь, это бывает. Кстати, ты «Ромео и Джульетту» читал?
— Вчера вечером перед сном перечитывал, — быстро соврал Чучундра.
— Ну и напрасно, — Вова Сынок проявил неожиданную для его мускулатуры требовательность в плане литературных пристрастий, — тебе нужно было «Отелло» на сон грядущий перечитывать. Там все о таких, как ты. Без прикрас. Может быть, в следующий раз думать будешь. Ишак откинул копыта, а шейх так горевал, что от расстройства в сумасшедший дом угодил. А ты, пантера в сортире мною недомоченная, такого парня съесть хотел. Да я тебе сейчас такое сделаю, что у тебя из глаз венецианские купцы посыпятся.
Моя беседа с Оффенбахом носила более благостный характер:
