— И не стыдно тебе, чертов Бубон Папонов, — сказал я ему, — довести старейшего члена русской мафии до самоубийства, от которого его спас в последнюю минуту разъяренный унитаз, впившейся в обнаженную часть тела Яна. Этому ли тебя учили в публичном доме «Экстаза»?
Парашютисту явно было стыдно:
— Я навешал Каца после его выписки из больницы Ворона. Он отказался принять «Мерседес». При этом Ян почувствовал себя совсем плохо. Его жена расплакалась, а дочка, которая не пришла к моему сыну на день рождения, спряталась от меня в туалете.
Но, в конечном счете, после длительных переговоров был найден компромисс. В торжественной обстановке семейству Кацев был преподнесен маленький грузовичок марки «Мерседес», груженный свежеизданной поэмой «Поц», выход в свет которой Ян ждал с таким нетерпением. Кац по этому случаю купил и надел бабочку.
Через какое-то время, профинансировав Тель-Авивский фестиваль лесбиянок и гомосексуалистов и издав массовым тиражом путеводитель «Public toilets of Israel» (Общественные туалеты Израиля), составителем и редактором которого любезно согласилась стать Светлана Аркадьевна Капустина, Саша Парашютист отбыл на родину, которой в данном случае оказалась Россия.
Но и после его отъезда поселение Ливна продолжало жить насыщенной культурной жизнью. Бух-Поволжская обратилась ко мне с жалобой на хулиганские действия Вячеслава Борщевского. Художественный руководитель киностудии «Антисар» в редкие минуты отдыха дрессировал шейха Мустафу. В конечном итоге ему удалось добиться потрясающих результатов. В ответ на любой телефонный звонок, шейх Мустафа поднимал трубку и с неподражаемыми ленинскими интонациями отвечал: «Смольный слушает».
Причем говорил он поочередно на иврите и русском языках. Иногда он добавлял «Железный Феликс на проводе».
На фоне этого тяжелые испытания продолжали сыпаться на доктора Лапшу. Антонио Шапиро дель Педро украл отделенческий компьютер с данными на всех больных. Доктор Лапша дал ему сто шекелей с условием, что Антонио принесет компьютер обратно. Коварный дель Педро деньги взял и принес компьютер, украденный в подростковом отделении.
Доктор Керен нажаловался главному врачу на то, что заведующий отделением судебно-психиатрической экспертизы сознательно натравливает на доктора Керена преступников и даже ссужает их деньгами.
Пятоев пожаловался мне, что ему неудобно смотреть в глаза работникам психбольницы. Дело в том, что главный медбрат больницы, человек, известный как добросовестный работник, много сил и времени отдающий педагогической деятельности, попытался изнасиловать медсестру. Безуспешно. Сделал он это совершенно напрасно. Кроме того, что она его побила, она еще пожаловалась во все инстанции. Возник громкий скандал. Всем работникам больницы, пострадавшим от его сексуальных домогательств, было предложено обратиться для дачи свидетельских показаний. Пришли немногие, и вполне хватило двух автобусов, чтобы отвезти пришедших в полицейский участок. На этом фоне обвинения Пятоева в том, что он раздел больную и голой привязал к кровати, выглядят как издевательство над самой идеей развратных действий. Если раньше Пятоев пользовался репутацией человека прямого и мужественного, то сейчас он стал объектом насмешек и примером ничем неоправданного целомудрия.
— А я ведь уже не мальчишка, а глава семейства, — жаловался мне Пятоев, — а главный медбрат сделал из меня посмешище.
— Но если ты не мальчишка, — ответил я ему холодно, — то должен был с самого начала думать, что делаешь.
Удивленный моей высокой принципиальностью, Пятоев поинтересовался, не являлся ли я членом партии в годы, предшествовавшие моей репатриации в Израиль. На что я ему ответил, что мне нечего стесняться своей политической карьеры в годы далекой юности. Хотя я не был членом коммунистической партии, но в комсомол я поступал пять раз. Причем в четырех случаях мои попытки поступить в комсомол были успешными.
Отставной майор шариатской безопасности, так и не поступивший в академию Генерального штаба, выразил желание заслушать подробности моей политической карьеры. И я поведал Пятоеву обо всех этапах большого пути.
