Вместе с тем я осознавал, что я не буду на баррикадах — я не боец, не медик. Зато я хорошо умею разговаривать с людьми, связывать их между собой. Поэтому я приехал работать на «горячую линию» волонтерской инициативы Евромайдан-SOS. Рано утром 20 февраля мы вышли из поезда с оператором «Белсата» Александром Борозенко, тот отправился снимать на Институтскую, а я пошел в офис волонтеров. Когда началась бойня, нас в офисе было не более пяти человек. Весь этот долгий день мы вытянули на себе. Очень многие не знали, что происходит с их родственниками, живы ли они, ведь столько людей просто пропадали и не выходили на связь с семьями.
Одним из самых сложных моментов моей работы было не принимать звонки, а перезванивать самому. Волонтеры составили базу погибших (информацию о них собирали по больницам, моргам, ментовским источникам), и если нам поступал запрос о пропавшем без вести человеке и его фамилия значилась в базе, нужно было перезвонить родственникам и сказать: «По нашим данным, он убит. Попробуйте искать в моргах». Эта миссия легла на меня. Я брал маленький черный телефон «Нокиа», перезванивал и сообщал это. Часто люди звонили, уже понимая, что их родственник погиб, но им просто хотелось услышать еще какое-то подтверждение, хоть пару слов. Эти несколько дней со звонками стали для меня самым травматичным моментом во всей украинской истории.
Как же ты смог включиться в волонтерство, когда вскоре началась война на Донбассе?
После Институтской у меня наступил классический посттравматический синдром, стрессовое расстройство. 2014 год в Беларуси был для меня очень тяжелым и в личном плане — распалась моя семья. С первой женой, россиянкой, у нас возникли непреодолимые идеологические расхождения. Конечно, это не единственный фактор, который привел к разрыву, но очень важный. За началом донбасского конфликта я следил по новостям, но делать ничего не мог. Было ощущение, что я должен как-то включаться в эти процессы, но моральных сил не хватало. В таком раздрае я провел 2014 год, глядя на фотографии сбитого «Боинга», Донецкого аэропорта. А в начале 2015-го понял — пора действовать.
