Но что это: вот уже сменились декорации, мое место занял актер, a где же те слова?.. Есть, видно, все же есть на Земле Бог, иначе кто бы надоумил редактора перед запуском пленки в эфир вычленить из нее злополучное откровение — образчик махровой самонадеянности!
Прошли годы, а случай на телевидении все остается со мной, в моем душевном багаже. Тут он не подвластен редакторским ножницам, его не вычленишь. Он остается со мной, подобно старой ноющей ране, и не дает заскорузнуть чувству неловкости перед теми — пусть их было всего несколько человек, — кто участвовал тогда в подготовке передачи, кому «посчастливилось» увидеть отснятый материал без купюр.
Не в силах избавиться и от чувства неловкости перед памятью Николая Петровича. Обронил, выходит, на каком-то из ухабов его уроки — и даже не заметил, пока не споткнулся на ровном, казалось бы, месте. Впрочем, нет, не совсем оно ровное было, там подъем обозначился. К прожекторам. А прожектора — они же слепят.
На службе на государственной не состою, в кооператив никакой не вступал, в услужение к нарождающемуся частному капиталу не успел запродаться — свободная, можно сказать, птица. Нету надо мной власти. Цензура — и та руки умыла, куда хошь, туда вороти, кривая вывезет. А только сажусь поутру за письменный стол, кладу перед собой чистый лист бумаги, и тут же, без промедления вывешиваю на видном месте в памяти незамысловатый плакатик: «Не справлюсь — уволят!»
Помню, повстречались как-то в Москве, на одном из общесоюзных писательских мероприятий с Григорием Анисимовичем Федосеевым — он к тому времени успел перебраться из Сибири в Краснодар, — гуляли по улицам столицы, споткнулись о вывеску: «Библиотека».
— Зайдем, — загорелся внезапно Федосеев.
— Что нам в ней делать? — удивился я. — Если газеты посмотреть, так сейчас в киоске купим, в гостинице спокойно насладимся последними новостями.
— Зайдем, — настаивал он. — Ненадолго. Просто посмотреть, как они тут живут.
Зашли. Федосеев сразу двинулся к стойке, где производится выдача книг.
— Извините, пожалуйста, — обратился он к девушке, сидевшей у столика за деревянным барьером, — нет ли в наличии какой-либо из книг Григория Федосеева?
— Как раз только что вернули «В тисках Джугдыра». У вас какой номер абонемента?
— Видите ли, прежде чем ее брать, я хотел немного полистать, чтобы определить, стоит ли тратить на нее время.
— Ну, тут не требуется особых рекомендаций, за нее говорит, мне кажется, достаточно красноречиво внешний вид...
Достала с полки потрепанную, без обложки, с подклеенным корешком, вдрызг измызганную книжку, положила на стойку перед посетителем. Федосеев просиял и, не притрагиваясь к ней, поспешно раскрыл «дипломат», извлек совершенно новый экземпляр этой самой книги, протянул девушке.
— Очень прошу вас, очень: давайте поменяемся!
Вспоминая этот давний случай, всякий раз с доброй завистью думаю: писатель давно умер, а читатели не увольняют его. И не уволят. Знать бы, что и ты... Что и тебя...
Чу, что-то стеснило дыхание, как бы опять не расперло грудь от самоуважения...
Прошлое не остается там, где было настоящим, оно подобно тени, от которой не избавят ни время, ни хитрость.
Полковник Голиков из всех видов транспорта отдает предпочтение собственным ногам. На работу пешком и с работы тем же манером. Хотя и живет далековато.
Считает: ни к чему набирать вес. Избыточный вес. Кроме того, во время ходьбы нестандартно думается, порой под аккомпанемент уличной сумятицы удается находить подступы к задачам, решение которых утрачивает свой темп в привычной обстановке.
Вроде того, как один из героев Андрея Платонова ходил ловить рыбу и додумывать недодуманные мысли.
Теперь Голикову не восстановить, на какую именно из подобных «недодуманных» мыслей он был нацелен в то мартовское утро, когда к нему неожиданно пристроился на тротуаре, шаг в шаг, бывший его преподаватель из института связи, с вечернего отделения, которое Голиков заканчивал, уже работая в органах государственной безопасности, — нет, этого ему в памяти теперь не восстановить, зато не забылось чувство досады, какое испытал во время беглого с ним разговора.
Причем не столько из-за того, что был сбит с мысли, сколько от ощущения надуманности заботы, которой тот поделился.
— На работу, Константиныч?
— Как и все в этот час, Борис Николаевич, — отозвался Голиков, стараясь скрыть недовольство, неуместное по отношению к человеку, который был намного старше и которого искренне уважал.
Собеседник все же уловил, как видно, нотки раздражения, заспешил, виноватясь:
— Ты шагай, шагай, я тебя не задержу, шагай себе в свое Ка-Ге-Бе, я прямо на ходу, мне только посоветоваться...
