Поддайся тогда Голиков чувству досады, не зацепись за странный разговор вниманием, возможно, так и не выплыла бы на свет вся эта история. Никому другому Борис Николаевич уже не понес бы свои сомнения. Никому не понес бы и в себе, надо думать, постарался бы заглушить.
Голикову было известно, тот оставил десяток лет назад преподавательскую работу и целиком отдался давнему, еще юношескому увлечению геологией. Точнее, геофизикой, устремленной на разработку новых методов зондирования полезных ископаемых. Не посмотрел, что годы уже на выдохе, организовал экспедиционный поиск, применив собственного изготовления аппаратуру (вот где пришлась ко двору специальность связиста), обобщил собранные факты, вышел на обещающие закономерности, защитился, теперь работает в крупном исследовательском коллективе. Доволен собой и жизнью, что не часто встретишь в наше взыскательное время.
Ну, а забота, что понудила его «ухватить за полу» бывшего своего ученика, касалась кандидатуры докладчика на предстоящем праздновании Дня Победы у них в институте. На эту роль был утвержден парткомом человек, которому, что называется, и карты в таком деле в руки: доктор наук, руководитель одного из ведущих отделов института, участник Великой Отечественной войны.
— Только партком-то утвердил, а наши ветераны не приемлют. И это не подозрительность, Владимир Константиныч, ты пойми нас правильно, это не подозрительность, просто нашему брату, фронтовикам, обидно, что на трибуну в этот святой день поднимется человек, который — девяносто девять против одного! — не нюхал пороха...
Исследовательский коллектив, любой исследовательский коллектив — организм с весьма сложными внутренними связями, однако и здесь фронтовое братство — над всем остальным. И когда случается старым солдатам собраться вместе, закурчавится над поседевшими головами папиросный дымок, потеснятся, расступятся годы, и пойдет по кругу, точно пароль: «А у нас, помню...»
И поневоле обратило на себя внимание: постоянно выпадал из круга один человек — Василий Иванович Бовин, ни бывальщины от него окопной ни разу не услышали, ни о ком из однополчан не вспоминал никогда, не рассказывал, в каких боях довелось участвовать.
Да и в круг-то чуть ли не силком затаскивать приходилось. И не то, чтобы людей чурался, такого как раз не отмечалось, а именно этих фронтовых посиделок почему-то избегал.
А тут пришел к ним на одну такую встречу корреспондент из газеты, молодой совсем парнишонка, послушал солдатские были и небылицы, а после принялся выспрашивать подробности жизни на передовой. И так получилось — ненароком получилось, без умысла, — что первым, на кого низвергнулось любопытство корреспондента, оказался Бовин. Тот попытался было отделаться общими фразами, но парнишонка попался настырнющий, дотошничать стал, прояснять детали, и Бовин вдруг смешался, по-странному смешался, словно бы никогда не знал или успел начисто забыть самые обиходные приметы нехитрого окопного быта.
В один ряд с этими странностями, по-особому их высветив, встроился и недавний эпизод с орденом Отечественной войны. Началось со стенда ветеранов — решено было поместить на стенд фотопортреты участников войны, сопроводив каждый краткой биографической справкой и списком наград. При этом всех предупредили, чтобы сфотографировались с полной выкладкой орденов и медалей.
Когда представил свой снимок Бовин, поневоле бросилось в глаза, что среди наград на его пиджаке отсутствовал орден Отечественной войны, хотя в списке значился. И в анкете, имевшейся в отделе кадров института, тоже упоминался.
— Сам понимаешь, Константиныч, это не могло не вызвать кривотолков. Наши сразу насели на меня: для чего мы тебя, Меньшов, председателем Совета ветеранов выбрали? Давай, наведи следствие...
В продолжение всего разговора Голиков, шагая, лишь молча кивал время от времени, кивал, давая знать собеседнику, что слушает и вникает в суть. Теперь приостановился, упрекнул:
— Что же вы, Борис Николаевич, самого простого не сделали: прежде-то всего почему бы у него самого не спросить?
— Это за кого же ты нас держишь? Конечно, мы в КГБ не работали, но...
— Прошу извинить. И что же он?
— Уронил, говорит, орден на каменный пол, эмаль покололась, отлетела...
— Орден и без эмали — орден.
— Именно так мы ему и сказали, ну, а он толкует, дескать, вид стал настолько неказистый, что испортил бы общую картину...
— Наивно, конечно, но логика своя есть, — Голиков достал блокнот, шариковый карандаш. — Дайте мне ваш телефон, Борис Николаевич.
— Телефон я тебе дам, это обязательно, только вот доскажу...
Собственно, на досказ можно бы время и не тратить, ничего существенного, как тут же понял Голиков, в добавке не содержалось, однако он сделал над собой усилие и терпеливо выслушал собеседника.
