— А сколько вам было лет? Вам лично?
— Мне? Ну, я тогда на восемнадцатом году был.
— Так, понятно, — подытожил Голиков и кивнул Овсянникову: — Продолжайте, Юрий Петрович.
— «...сообщали этой части данные о расположении немцев в нашем селе, — пошел по тексту Овсянников. — По этим данным один из снарядов угодил в дом, возле которого на дереве было гнездо аиста — ориентир...»
— Это моей тети дом, — вставил Бовин.
— «...гнездо аиста — ориентир. Снарядом убило и ранило несколько немцев. Кто-то донес, что мы ходим в лес. Меня и Ивана Данченко арестовали и привязали веревками к дереву, где мы привязанными простояли всю ночь и почти весь день. Этот случай должно помнить все наше село. Вечером нас увезли в Гремяч и поместили там в сарай вместе с пленными красноармейцами. Через несколько дней мать Ивана Данченко и ее дочь Лида уговорили немецкого коменданта, что, дескать, ребята просто собирали в лесу грибы, и нас отпустили домой. Я там, то есть в Случевске, продолжал жить со всеми...»
— В неволе...
— «...со всеми в неволе. В это время ко мне несколько раз обращался с уговорами и угрозами немецкий ефрейтор (он сам был немец, из Поволжья, свободно говорил по-русски), чтобы я пошел на службу в немецкую часть, которая стояла на станции Витемля (в семи километрах от нашего села). Я отказывался, но после неоднократного уговаривания и шантажа, имея политическую и общеобразовательную ограниченность в глубинном брянском селе, все же согласился пойти на службу к немцам. В один из (примерно) августовских дней 1942 года он увез меня в эту воинскую часть. Меня одели в немецкую форму. Я выполнял там подсобные работы...»
— Минуточку, Юрий Петрович, — остановил Голиков и повернулся к Бовину. — Что же у вас получается, Василий Иванович: не хотели жениться — вас стали уговаривать, и вы согласились, не хотели идти на службу к немцам — вас стали уговаривать, и вы согласились? При этом и возраст не явился помехой...
— Понимаю, куда вы поворачиваете, — качнул Бовин массивной головой. — Наверно, и в самом деле невразумительно это у меня получилось: не пошел в Советскую Армию, потому что был не в возрасте, а тут... Не знаю, положа руку на сердце, не знаю, какое на меня тогда нашло затмение, а только всю жизнь расплачиваюсь за него. Можете верить или не верить, ни одной ночи не было, чтобы не просыпался с этими думами, с этой болью...
— Ну, хорошо, оставим это. Скажите, во время вашей службы у немцев расстрелы были?
— Нет, не было.
— А случаи угона мирных жителей в Германию?
— Не помню, чтобы при мне было такое, все оставались на местах.
— Не имею пока больше вопросов, — сказал Голиков, одновременно кивнув Овсянникову.
— «...подсобные работы, — пошел по тексту Овсянников, — пилил дрова, ухаживал за лошадьми. И периодически меня ставили ночью в наряд вместе с немцами. Примерно в конце декабря 1942 года бывший старший лейтенант Советской Армии Иванов, а также несколько бывших красноармейцев (не помню фамилий и имен) ночью, будучи на посту, сняли с немецких орудий замки и ушли к партизанам за Десну. На следующее утро...»
Голиков вновь приостановил чтение, обратился к Бовину:
— Видите: ушли к партизанам. А у вас, лично у вас, не возникало такого желания?
— Может, оно бы и возникло, но бывшие красноармейцы почему-то держались от меня и от моих земляков в стороне, чуждались, поэтому мы даже не знали про их намерение.
— Ну, а без них, самостоятельно вы ни разу не приходили к такой мысли? Скажем, когда ночью с оружием заступали в наряд?
— Но ведь я не один заступал. Да. Заступали, например, два немца и я, только так.
— Они же не рядом с вами находились? Неужели ни разу не представилось возможности уйти?
— Я такой возможности не видел, потому что все время под наблюдением... И эти ребята, они же заранее, наверно, готовились. Выждали такой момент, когда немцев не было на проходном участке, и ушли. Их, конечно, хватились, открыли стрельбу, но они скрылись.
— Так, понятно, — заключил Голиков. — Продолжайте, Юрий Петрович.
— «...На следующее утро всех русских, и меня в том числе, немцы под конвоем погнали до железнодорожной станции...»
— Погар...
— «...станции Погар. Там нас погрузили в товарные вагоны, под охраной отправили в город Гомель, где поместили в лагерь военнопленных. Там я пробыл несколько месяцев. Весной 1943 года из лагеря отобрали наиболее молодых и здоровых — группу человек пятьдесят-шестьдесят...»
Теперь вмешался Чедуганов: приостановив чтение, спросил у Бовина:
— Несколько месяцев молодые и здоровые парни просто так, задарма, как это говорится по-русски, ели у немцев хлеб?
— Здоровыми мы были относительно, конечно, а кормили нас какой-то похлебкой — так, чтобы поддержать силы.
— Но чем вы там занимались-то все же? — вступил Голиков. — Не просто же ели да спали?
— На работы на разные гоняли, кого куда...
— Про всех не будем говорить, лично вы чем занимались?
— Ну, это... Вагоны, например, разгружал...
— Так, понятно. Продолжайте, Юрий Петрович.
