— «...человек пятьдесят-шестьдесят, куда попал и я. Всех нас снова погрузили в товарные вагоны и под охраной отправили в Германию. В городе...»
— Аахене...
— «...в городе Аахене снова поместили в лагере для военнопленных. Там я сразу заболел брюшным тифом, пролежал в лагерном изоляторе около трех недель. После выздоровления меня взял к себе бауэр — крестьянин Ганс...»
— Кёльц...
— «...Ганс Кёльц. Его большой дом в окружении двух небольших лачуг и помещений для животных находился в нескольких километрах западнее Аахена, недалеко от бельгийской границы. У него было шесть коров, четыре лошади и другие животные. Мне вменили в обязанность кормить их и ухаживать за ними, вывозить навоз на огород. Вместе со мной работал...»
— Француз...
— «...работал француз «Арно из солнечного Марселя», как он себя называл. В начале 1945 года нас освободили англо-американские войска. Мы были свободными. Арно приглашал меня в Марсель, но я пошел вслед за американскими войсками, где пешком, где подвозили негры на машинах. Они чаще всего были шоферами. И постепенно пробирался через Германию...»
— На родину...
— «...через Германию на родину...»
Опять вступил Голиков, сказал, обращаясь к Бовину:
— Вы считаете возможным называть родиной страну, которую предали?
— В данном случае я называю родиной место, где родился.
— Так, понятно. Продолжайте, Юрий Петрович.
— «...на родину. В районе Дрездена скопился большой поток советских, польских и чешских репатриантов. Молодых русских ребят собирали отдельно от других национальностей и направляли на пополнение в воинские советские части. Меня направили в 344-й гаубичный артполк 329-й стрелковой дивизии, где я представился как Бовин Василий Иванович...»
— С версией...
— «...с версией, что проживал в Орловском детдоме. За несколько дней до демобилизации мне полковой писарь из 344-го полка, старший сержант Соколов Дмитрий, посоветовал и с моего согласия оформил и заверил прохождение военной службы в частях, в которых он сам служил, и выписал мне временный дубликат на орден Отечественной войны. С этими документами я демобилизовался. По прибытии в райцентр...»
— Краюшкино...
— «...в райцентр Краюшкино Алтайского края, работал зав. орготделом райкома ВЛКСМ. В 1947 году директор Краюшкинской средней школы — женщина, фамилии и имени не помню — оформила и заверила мне копию аттестата об окончании средней школы, которую я не кончал, и я поступил в педагогический институт. Остальная биография соответствует анкетным данным. Вся практически деловая часть жизни прошла здесь, я стал членом партии, ученым. При рассмотрении моего дела...»
— Чистосердечно...
— «...чистосердечно признаюсь: никаких военных и гражданских преступлений — не грабил, не убивал или подобных других действий — не совершал. С иностранными гражданами или должностными лицами не переписываюсь и не встречаюсь. Я внес определенный вклад в советскую науку, мною опубликовано более ста научных работ, ряд практических разработок внедрено в производство. Имею много...
— Благодарностей...
— «...благодарностей, грамот, награжден орденом Трудового Красного Знамени. В действиях своей молодости раскаиваюсь, мучительно переживал, но не хватало мужества их официально обнародовать. Готов нести ответственность. Прошу возможного снисхождения. Если мне будет предоставлена возможность, я приложу максимум усилий на доверенном мне деле».
Овсянников опустил на стол последний листок, придавил его ладонью.
— Всё.
Бовин сказал:
— Детали, мелочи какие-то трудно вспомнить, но в принципе все, как было.
— А зачем вы решили поменять фамилию? — спросил Овсянников. — Вы же, как следует из вашего признания, ничего не совершили такого, что следовало бы скрывать из-за боязни наказания?
— Видите, в чем дело: когда я соединился с репатриантами, среди репатриантов шел слух, что, дескать, нас всех посадят, поскольку мы были, так сказать, за границей. И будет наказание и так далее. Вот я, боясь, что мне это будет, тем более что я некоторое время служил с немцами... Мне не хотелось появляться в свою родную деревню так вот, представиться в таком виде. Поэтому я счел возможным по своей молодости, глупости придумать такую версию...
— Вы раньше бывали в Орле? — продолжал спрашивать Овсянников.
— В Орле? Не был. Ни разу не был.
— Ну, а как вам удалось так правдоподобно придумать про Детский дом, который действительно оказался в Орле? И про школу на улице Сакко и Ванцетти?
— Видите, как дело было. Я сначала писал в военной биографии, когда поступал в Советскую Армию: школа номер один. Сообразил, что в каждом городе должна быть школа номер один, и она должна быть в центре. Детский дом тоже наугад назвал. А потом, когда уже жил здесь, поехал в отпуск на Черное море однажды и заехал в Орел, разыскал там интернат, мне сказали, что раньше тут был Детский дом, пришел к директору — фамилия его Поликарпов, — сказал, что был до войны воспитанником здешнего детдома...
— Как он это воспринял?
