На краю стола со стороны лестницы, на клеенке — следы обуви. Над столом свисает от верха лестницы сдвоенная бельевая веревка, концы разлохмачены.
На верхней ступеньке лестницы, у входа на мансарду, вбиты вместе два гвоздя размером 200 мм, за них захлестнута сдвоенная веревка.
Труп на полу под лестницей, на спине, головой к выходу из дома, ноги — между двумя стульями у стола, на шее — поперечный кровоподтек от уха до уха.
Одежда: серый пиджак, серые брюки, серые носки, черные ботинки, светлая рубашка в клетку.
На левой руке — часы послевоенного выпуска марки «Полет», ход не нарушен, время — с отставанием на 2 мин.
В карманах пиджака обнаружено: паспорт на имя Бовина В. И., шариковая ручка черная, пластмассовая, расческа белая, пластмассовая.
В карманах брюк обнаружено: кошелек с наличностью 17 руб. 63 коп., носовой платок».
«Начальнику областного управления КГБ.
Сначала о себе: докт. наук, ст. научи, сотр. НИИ, фамилия Колосков М. И., адрес: Северная, 26, кв. 7.
Обо всем, что изложено ниже, собирался сначала просто прийти и рассказать, но потом понял, что собьюсь, настолько это меня потрясло.
Дело касается Бовина В. И. Мы с ним знакомы по совместной работе еще с 1958 г., последние 15 лет жили в соседях, близко общались с его семьей.
Это — вместо предисловия, в порядке пояснения, а суть такова: приходит к нам на квартиру в совершенно расстроенных чувствах его жена и рассказывает мне, что ее муж вовсе не Бовин, что он в течение всей войны служил немцам. И что сейчас все это вскрылось. И спрашивает совета: как им быть, что делать?
Я стал ее, как мог, успокаивать, говоря, что все поправимо, все утрясется, а сам, по правде говоря, принял ее слова за какой-то болезненный бред.
На следующий день, в институте, меня попросил зайти к нему в кабинет сам Бовин и стал тоже мне рассказывать, что в течение всей войны служил немцам, что, более того, закончил ихнюю разведшколу и вернулся по окончании войны на родину под вымышленной фамилией.
Спрашивал, как, на мой взгляд: расстреляют его или только посадят в тюрьму? В том, что исключат из партии, не сомневался. Потом стал просить совета: сейчас ему застрелиться или подождать, чем кончится следствие?
Весь этот разговор настолько меня обескуражил, что я смог только задать в растерянности такой глупый и никчемный вопрос: долго ли, дескать, он привыкал к вымышленной фамилии? На этом разговор прервался, т. к. в комнату вошли посторонние.
В течение всего разговора я был очень удивлен, что он держался совершенно спокойно, я бы сказал, безразлично, как если бы разговор шел об обыкновенных текущих делах...»
«КГБ, Голикову.
Моя семья честная, чистая, трудовая. Мне стоило больших усилий скрыть от них свое прошлое.
Жить охота, но я избрал сегодня этот жалкий путь... Бовин».
«Двадцатью артиллерийскими залпами...» Нет, это лишь нам казалось, лишь думалось тогда, в мае сорок пятого, будто победные залпы салюта раз и навсегда подведут черту под самой кровавой из войн, под всем ее святотатством. Да, лишь казалось, лишь верилось в такое, на самом же деле Акт о безоговорочной капитуляции Германии положил конец боевым действиям, но не войне.
Кто возьмет на себя смелость определить, где будет поставлена точка? Кому по силам поставить ее в памяти старых — теперь уже старых — солдат, в сновидениях вдов, на страницах книг, в спектаклях и фильмах, в осмыслении историков и военной науки?..
Не поставлена в той войне точка и для чекистов. Родине по-прежнему нужна их очистительная миссия. У преступлений против народа нет и не может быть срока давности.
Война продолжается...
Рецепт кока-колы нигде не записан, сокровище носят в памяти четыре человека из числа особо доверенных сотрудников фирмы.
В «Известиях», на самых на задворках, появляются время от времени сообщения, публикуемые от имени Инюрколлегии: «По наследственным делам разыскиваются...» Подобное объявление возникло вдруг в моем воображении, когда однажды утром обнаружил в почтовом ящике письмо из США.
Каюсь, всю жизнь открещивался в анкетах от возможной закордонной кровности, а тут сразу ощутил прилив родственных чувств к неведомому корреспонденту: чем черт не шутит, может, наследство свалилось. Несчитанные миллионы, завещанные каким-нибудь российским эмигрантом из неизвестного мне ответвления по маминой либо отцовой линии.
