Понадобилась ли новая порция микстуры, Лена так никогда и не узнала. Как не смогла осуществить и свое намерение — связаться с подпольным комитетом партии. И прошло много, много дней, прежде чем представилась возможность узнать причины, по каким комитет принял решение ничего не подмешивать в снадобье, предназначенное для адмирала.
А произошло вот что. Из Челябинска, для связи с омской большевистской организацией, приехала молодая подпольщица Рита Костяновская. Она и раньше наезжала в Омск, и все сходило благополучно. На этот раз, однако, связную выследила колчаковская контрразведка, и на всех явках, где успела побывать Рита, произвели аресты. Обыски и аресты.
Кроме самой Риты, схватили Масленникова, Рабиновича, Лесного, Ковригину. Арестовали и Лену.
Найти у нее ничего не нашли, единственной уликой было посещение Риты.
— Зачем приходила Костяновская?
Этим начался допрос. Она не сомневалась, что ротмистр Злобин допытывался об этом у всех подпольщиков. Как отвечали товарищи, ей, само собой, известно не было, свой ответ обдумала заранее.
— Как же ей было не навестить меня, если мы знакомы еще по курсам. Она фармацевт, и я фармацевт.
Следователь стоял у окна, смердил самонабивной папиросой.
— Она фармацевт, и ты фармацевт, — повторил, стряхивая пепел прямо на подоконник, и в тон продолжил: — Она большевичка, и ты большевичка...
— Рита — большевичка?
Постаралась удивиться как можно натуральнее, однако ротмистр лишь угрюмо хмыкнул, напустил в недокуренную папиросу слюны и бросил все на тот же подоконник; там скопился уже добрый десяток таких мокрых недокурышей.
— Ты что же, паскуда, спектакли решила разыгрывать?
Сунул руки в карманы, подошел вплотную.
— Что тебе известно о Раухгялло?
Такого вопроса Лена не ждала.
— Ничего не известно, — ответила она без тени притворства, потому что и на самом деле впервые услышала эту фамилию (лишь позднее узнала, что под нею скрывался Масленников).
Следователь вынул руки из карманов:
— Я тебя сейчас та-ак уделаю, что ты отсюда на бровях поползешь.
Привести угрозу в исполнение помешал какой-то тучный господин с порыжелым портфелем в руках. Просунувшись в узкую для его габаритов дверь (но не переступая порога), он позвал:
— Могу я отвлечь вас, господин ротмистр, на одну, что называется, минуту?
— А, господин Пахомов. Слушаю вас.
— С вашего позволения, голубчик, Азмидов-Пахомов. Да-с. Но суть, что называется, не в этом: мне бы тет-а-тет.
Следователь вышел в коридор. О чем там велась беседа, для Лены осталось тайной, только возвратился он другим человеком.
— Кажется, мы погорячились с вами тут немного? — растянул в улыбке жесткие губы. — Прошу не обижаться: служба.
От кого-то она уже слышала эти слова: «Прошу не обижаться: служба».
Да, все правильно: их произнес поручик Синявский. Там, в дотюремной жизни. И произнес, подобно ротмистру, тоже после того, как нагадил в душу.
Но ротмистр не позволил предаваться воспоминаниям — положил перед нею чистый лист бумаги, протянул карандаш:
— Не сочтите за труд: мне нужен ваш автограф.
Недоумевая, покрутила в руках карандаш, подняла на ротмистра глаза:
— А вы после настучите тут на пишущей машинке любой нужный вам текст, под которым окажется моя подпись?
Он пожал плечами, посоветовал:
— Можно расписаться здесь вот, вверху...
Она тоже пожала плечами, поставила подпись. В левом верхнем углу, наискосок.
Ротмистр удовлетворенно кивнул, достал из кармана какую-то бумажку, положил на стол, расправил. Лена узнала... адмиральский рецепт, на котором расписалась тогда в аптеке.
Догадалась: рецепт перекочевал к ротмистру из портфеля, который она видела в руках господина с двойной фамилией. Оставалось лишь загадкой: каким образом оказался он в том портфеле? И еще озадачило: для чего потребовалось проверять подлинность ее подписи?
— Знаком вам сей документ?
— Что с адмиралом? — вскинулась вместо ответа, ошарашенная пришедшей вдруг мыслью: адмиралу подсунули взамен приготовленной ею микстуры какое-то зелье, кто-нибудь из его же приближенных подсунул, а теперь пытаются прикрыться этим рецептом. — Адмирал жив?
Ротмистр усмехнулся, успокоил:
— Их превосходительству лучше.
Спрятал рецепт в карман, пододвинул ей ногтем мизинца листок с автографом:
— Можете уничтожить.
Вызвал охрану, приказал:
— Проводите в камеру.
И ей:
— Надеюсь, останемся друзьями, мадемуазель?
Лену проводили в камеру. Не увели, а именно проводили, оказывая знаки внимания, на которые никак не могла рассчитывать подследственная.
Она недоумевала. Недоумение удвоилось, когда надзиратель, запирая дверь камеры, шепнул:
— Теперь уж до суда, надо думать, не потревожат.
Суд? Неужели колчаковцы на этот раз снизойдут, вопреки своему правилу, до организации судебного процесса над беззащитными жертвами?
Скоро стало известно: арестованные большевики и впрямь предстанут перед военно-полевым судом. Соблюсти видимость законности колчаковцев понудила резко осложнившаяся обстановка на фронте, что сразу отразилось на барометре настроений тыла.
