В своей игре в законность власти пошли столь далеко, что разрешили привлечь к участию в процессе представителей защиты. Среди них Лена увидела в день суда знакомое лицо: тучного господина, который наведывался в тюрьму и вызывал в коридор следователя.
«С вашего позволения, голубчик, Азмидов-Пахомов», — вспомнилось ей.
Оказалось, это известный в Омске адвокат, которого, наряду с другими адвокатами, наняли оставшиеся на свободе товарищи.
Когда колесо судебной машины докатилось до Лены, господин Азмидов-Пахомов, взяв слово, не стал слишком подробно расписывать ее биографию, перечислять достоинства — всю защиту он построил на рецепте. На том самом адмиральском рецепте, который он уже однажды использовал, чтобы воздействовать на следователя.
Эффектным жестом выхватив его из недр заношенного портфеля, адвокат патетически воскликнул:
— Вы только вдумайтесь, господа, в такой факт: моя подзащитная держала, что называется, в руках жизнь Верховного правителя и не злоупотребила имевшимися у нее возможностями. Возможностями, что называется, для диверсии. Для самой страшной диверсии. Так можно ли говорить о какой-то причастности этой девицы к большевикам?..
Конечно, наивно было надеяться пронять членов суда одной голой патетикой, пришлось отвечать на вопросы, связанные с историей ее взаимоотношений с Ритой Костяновской, с другими товарищами. И однако факт безукоризненного приготовления лекарства для адмирала оказался на весах правосудия той малостью, благодаря которой чаша весов склонилась в ее пользу.
Впрочем, и по поводу рецепта не обошлось без вопросов.
— Чем можете доказать, — спросили у адвоката, — что именно ваша подзащитная готовила лекарство по этому рецепту?
Голос человека, задавшего вопрос, показался Лене знакомым, она метнула взгляд в сторону стола, за которым расположились члены суда, и лишь теперь разглядела среди них поручика Синявского. Он как раз и заострил внимание на истории с рецептом: подавайте ему, видите ли, доказательства!
Подмывало крикнуть: «Не на ваших ли глазах, господин поручик, я расписывалась на рецепте в аптеке Шульца?»
Не крикнула. Сдержалась.
— Чем можете доказать? — не отступал поручик.
— На рецепте есть подпись фармацевта, готовившего лекарство. Это подпись моей подзащитной.
— Вы проверили подлинность подписи?
— Нет, я не занимался такой проверкой...
Азмидов-Пахомов вновь порылся в портфеле, извлек лист бумаги, помахал им над головой.
— Я не занимался такой проверкой, это сделал господин Злобин, ротмистр Злобин, который вел следствие по данному делу. Вот его заключение.
Похлопал пухлой ладошкой по обвислому боку портфеля, объявил:
— И вообще, господа, у меня документирован каждый шаг подзащитных. Каждый шаг каждого из моих подзащитных. Впрочем, как и всегда.
Лене вынесли оправдательный приговор.
Вынесли оправдательный приговор, тем не менее из-под стражи в зале суда не освободили. Препроводили в камеру, где и оставили до утра.
Утром, перед тем как ей покинуть тюрьму, Лена вдруг услышала свое имя, тихонько произнесенное кем-то за окном камеры. Привстала на цыпочки, ухватилась руками за решетку, но ничего не увидела. Однако снаружи, видимо, заметили ее руки, и сквозь прутья решетки пролетел завернутый в бумагу камушек. Догадалась: весточка от кого-то из приговоренных к смерти.
С ней прощалась Рита: «Нас расстреляют на рассвете, и когда к тебе попадет эта записка, меня уже не будет. Ухожу спокойно, была готова к этому. Маме не пиши, пока не придут наши. А может, съездишь потом? Хорошо бы побыть возле нее два-три первых дня, пока смирится с утратой, я ведь у нее одна...»
Лена рвала записку на мелкие клочки и проглатывала вместе со слезами.
Вскоре ее выпустили.
А под вечер к ним домой прибежала Валя Ямпольская, жена подпольщика Парникова, и сообщила, что в контрразведку попали какие-то новые сведения, уличающие ее в подпольной работе.
— Как удалось узнать об этом?
— Мой говорит: записка есть...
— Какая записка, от кого?
— Один из членов суда вроде бы к тебе сострадание поимел.
— Что же не принесла?
— Мой побоялся: вдруг схватят меня дорогой, обыщут — человеку за эту записку расстрел.
Лена перебирала мысленно членов суда — все это были колчаковские офицеры, перебирала в том порядке, как удалось их запомнить: нет, ни один не подходил в ее представлении на роль спасителя подпольщицы. Кого же благодарить за подаренную жизнь? Может, все того же Азмидова-Пахомова?
— Кстати, я все думаю: как попал к адвокату адмиральский рецепт? И кто надоумил сыграть на нем?
— Чего не знаю, того не знаю. Для наших все это с рецептом тоже неожиданностью было. После суда говорили с адвокатом, он будто бы рассказал, что ему подбросили письмо — в письме и был рецепт. А кто подбросил, он даже и предположить не может.
— Неужели Шульц додумался?
— Навряд ли... Ой, вспомнила: мой рассказывал про записку про эту — в ней подпись занятная: «Патриот России». Так мой говорит, что письмо подброшенное этак же было подписано.
