Он наговаривал на себя, Николай Трифонович Казарцев. Будь у него душевный настрой десятника, не поднять бы такой стройки, не доверили бы ему Запсиба. Он наговаривал на себя, да, но, что касается «лирика-романтика», — тут попал в точку: не до поэтических образов было в круговороте дел и забот, никогда не стал бы он подсчитывать, какому количеству пирамид Хеопса равнозначны кубы земли, что предстоит вынуть из-под фундаментов строящегося завода. Высокопарную абсурдность такого домысла очеркиста поняли, конечно, и читатели, результатом чего и явился дружеский шарж в газете.
Подобный высокопарный абсурд — явление в очеркистике не столь уж редкое, и если для «постороннего» читателя это лишь повод улыбнуться, то героям таких произведений, увы, не до улыбок. И случись им хотя бы раз искупаться в этаких «лучах славы», потом всю жизнь будут за версту обходить очеркистов.
Во время поездки в один из новых научных центров познакомился с молодым ученым, который все последние годы изучает интереснейшее явление природы — полярные сияния. Изучает глубоко, всесторонне, «влез в проблему» по уши. Близок к тому, чтобы предложить собственное объяснение физических истоков сияний. И человек сам по себе оказался на редкость интересный, со сложной судьбой, с крутыми жизненными поворотами.
Встретились с ним в воскресный день. Разговорились. Да так, что не хватило дня — просидели у него дома до глубокой ночи. Он сначала вспоминал о первой своей экспедиции в Заполярье, потом стал рассказывать о последующих экспедициях, о людях, которые принимали участие в работе, и о себе, естественно, о своих поисках и находках... Наконец я распрощался, хозяин пошел проводить меня, незаметно дошагал со мной почти до самой гостиницы и все продолжал рассказывать. На него, как говорят в таких случаях, «нашло», он испытывал потребность выговориться. А мне, как вы понимаете, того лишь и надо было.
Словом, расстались довольные друг другом. А наутро, что называется, чуть свет, он прибежал ко мне в номер, очень обрадовался, что застал, и огорошил признанием:
— Не спал всю ночь: вдруг вздумаете писать обо мне!
При этих словах по лицу его прошла тень, и мне подумалось, что ему, видимо, доводилось попадать под облучение высокопарного абсурда.
— Нет, на себе такого не испытывал, — с удовлетворенным вздохом улыбнулся он в ответ на мою догадку, — был лишь свидетелем того, как одна наша сотрудница... Мы ей, скажу прямо, не завидовали. Но дело даже не в этом: увидеть нечто о себе в печати — штука, бесспорно, приятная, это ведь признание твоих заслуг, что-то близкое, я бы сказал, к ордену. В то же время это — и некий аванс, как бы публичный вексель, а по векселям положено платить. Хватит ли твоих духовных запасов для такой оплаты?.. И, наконец, главное — для меня лично, во всяком случае, главное, — что если окружающие воспримут публикацию о тебе, как своего рода твою саморекламу? Попробуй докажи потом, что не «верблюд»: не ты, мол, писателя оседлал, а писатель — тебя...
Нетрудно было догадаться: опасения его основаны на определенном опыте — наверное, приходилось наблюдать похожую реакцию в среде молодых ученых. Что же, и такую реакцию нельзя исключать, а предотвратить ее автору очерка можно лишь чувством меры, такта, деликатности, бережным обращением с личностью героя, умением поставить себя мысленно на его место. Как советовал некогда медикам великий Гиппократ: поступай с пациентом так, как поступил бы с ближайшими родственниками или с самим собой.
Лет ему, как я прикинул, чуть за тридцать. Худощавый, невысокий, некрепкого сложения, изредка глухо покашливает, стыдливо прикрывая рот узкой ладошкой. Близорук, носит очки. На голове — тонкий стальной обруч с махонькой пластмассовой коробочкой у виска. От коробочки вьется тонкий проводок, ныряет в нагрудный кармашек. В кармашке — слуховой аппарат.
Собеседник предложил ему сигарету, он отказался, пояснив:
— Не курю. Бросил. Как одно легкое вырезали, пришлось бросить.
— Туберкулез?
— Нет, другая причина...
«Другая причина», как удалось выяснить впоследствии, заключалась в следующем: несколько лет назад человек этот выступил в печати с разоблачением шайки браконьеров. Ему пригрозили расправой, но он не отступил. Его укараулили ночью на окраине села, оглушили, а потом избили так, что врачи с трудом спасли жизнь. Вот тогда-то и удалили отбитое легкое. И тогда же, напрочь лишившись слуха, он стал пожизненным обладателем стального обруча на голове с пластмассовой коробочкой и проводком, ныряющим в нагрудный кармашек.
Выписавшись из больницы, вновь взялся за перо. И довел дело против браконьеров до конца. А потом окончил институт, поступил в аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию, стал крупным специалистом по экономике сельскохозяйственного производства. И по-прежнему продолжает выступать со страстными публицистическими статьями в газетах, в журналах.
