– Нет, эти – шириной с Черное море, – говорил Антон Палыч, примеряя брюки перед зеркалом у себя в спальне. – Иван Алексеевич, что скажете? Еще подумает, что я нахал.
Бунин едва протиснулся в дверь и поразился необычному беспорядку. Опустился на единственный свободный от жилетов, сорочек и галстуков стул. Понял: Антон Палыч задумал что-то серьезное.
– Эти прямо недоразумение со штанинами, а не брюки. Всё в облипочку. Скажет: Чехов – щелкопер.
Антон Палыч крутился перед зеркалом, пытаясь высмотреть сзади стрелки на брючинах. Снимал с плечиков и примерял сорочки, повязывал и отшвыривал галстуки. Посмеивался. Чертыхался.
В какой-то диковинной шкатулке, с черными китами и белым домиком наверху, у него лежали запонки. Помедлил, прежде чем сдвинуть крышку. Сдвинул, выхватил звякнувшую пару и скорее закрыл, словно оттуда могли разлететься запертые доселе осы.
– Да кто? Кто скажет? – спросил Бунин.
– Подайте жилет. – Антон Палыч из-за дверцы шкафа протянул руку, потом выглянул сам. – Нет, другой! К этим брюкам теперь всему придется облепиться. Негоже ведь жилет просторный к штанам жокейским надевать, – продекламировал по-пушкински, прыснул, посерьезнел. – Ладно, зовите, что ли, Мапу на помощь.
Бунин, загодя записавший свою просьбу на листе бумаги, не для того, чтобы зачитать, а скорее, чтобы выговорить связно, начал раздражаться. Сам себя одернул: просителю гнев не положен.
– Ольга Леонардовна могла бы помочь вам с гардеробом.
Антон Палыч отвернулся:
– Она обедает у Татариновой. Или еще у кого.
И вчера ночью она, надушенная, накрашенная, упорхнула не то с Леонидовым, не то с Вишневским. Назвала Бунина Букишоном, что позволялось только Чеховым. Впрочем, она ведь его супруга. Но какая перемена! Та женщина в черном берете: загадочная, непонятная. Густела ночь, шумел листвой городской сад, свежело вдали море. Бунину хотелось, чтобы Антон Палыч задержался тогда в ресторане, не догнал их, бредущих за белым шпицем в неверном свете фонарей… И вдруг теперь это торопливое мурлыканье: «Дусик, пока ты с Букишончиком, мне оставить тебя не страшно». Антон Палыч попросил посидеть с ним до рассвета. Эти бдения для Бунина – радость, но Чехов, Чехов (!) – мается из-за вертихвостки… Когда вернулась, от нее пахло вином. Наклонившись поцеловать мужа в лоб, как старика, коснулась щеки Бунина своими ледяными жемчугами. Скорее бы она отбыла вместе с поклонниками, которых возила на купания в Гурзуф. Антон Палыч купил дачу, чтобы работать в спокойствии, – она и ее заграбастала. Зовет жену собакой? Да ведь это кошка: сытая, жеманная, хитрющая…
– Иван Алексеевич, так что с брюками решим?
Чехов стоял над ним, развесив на вытянутых руках четыре пары сразу, как портной.
– Куда вы наряжаетесь?
Он вдруг засуетился, забегал. Укрылся за шкафом, натянул обычные брюки, пиджак, повязал серый галстук. В этой простоте был его стиль, его шик. Антон Палыч и сам это знал – так для кого же маскарад устроил?
– Я не сказал? К Толстому. Посоветоваться мне с Толстым надо. То есть, хм, поговорить. Он мне телефонировал, приглашал в Гаспру. Поедемте вместе?
– Нет, что вы, куда там, – Бунин смял в кармане бумажку.
– А чем вы там шуршите? Долг пришли отдавать? – выхватил какой-то листочек у зеркала, принялся декламировать. – Счет господину Букишону. Израсходовано на вас: пять бычков а ла фам о натюрель – один рубль пятьдесят копеек, четыре рюмки водки – рубль двадцать, один филей, тут, пожалуйте-с, два рубля, салат тирбушон – рубль, кофей – рубль, переднее место у извозчика – пять рублей. Ну и прочее… Тут, сударь, уж как есть, одиннадцать целковых, – Антон Палыч ухмылялся, но старался не выходить из лакейского образа. – Сосчитайте уж сами-с, будьте добренькие.
– А прочее – это что?
– Вы у Мапы спросите. Она за завтраком составила нам всем такие счета, мамашу только отпустила с миром. Ольгин мне достался на выплату.
Бунин достал свой листочек и, откашлявшись, подражая Антону Палычу, произнес:
– Иван Бунин. «Листопад». Вместо рубля шестьдесят копеек-с.
Антон Палыч опустился на кровать подле его стула.
– Они в «Скорпионе» – ну, знаете, тот издатель на первом этаже «Метрополя», – вместо табуретов на связки моих книг садятся, продают дешево, – выпалил Бунин то, что хотел скрыть.
– Наплюйте. С вами рядом еще король сидеть будет.
Бунин не привык просить. Не умел. Слова, написанные на бумажке, помнил назубок, – а выговорить теперь не получалось. Вот ведь напасть. Выдохнул, глядя на свои колени:
– А что Толстой в Гаспре делает?
– Что и все мы, курортники.
– Скучает?
– Болеет, – сказал Антон Палыч и замялся: верно, уже опаздывает.
Бунин встал, простился, подал руку. Антон Палыч вглядывался в его лицо.
– Довольно маскарадничать. Чего у вас там за манжетой? Вексель, что ли, долговой?
Бунин расправил листок, протянул.
– Красивая у вас подпись; раньше на мою была похожа, теперь – своя, бунинская. За нее и держитесь. А на премию Пушкинскую, как вы просите, я вас номинирую. Разузнаю только, как это делается.
– Не стоит.
