Бунину вдруг стало противно от того, что напросился. Отяжелели плечи, забилась жилка над правой бровью. Он отвернулся и вышел.
Чехов шел из Гаспры. Тропа над морем, усыпанная хвоей, была благоустроена для императорской фамилии на месте той, которой татары пользовались уже лет двести.
Толстой принимал на верхнем балконе: простор, балюстрады, горный вид. Внизу во всю пору их беседы ласково журчал фонтан. На плиты бросали шапки тени пальм. Пальмы были вашингтонского сорта, нижние листья подсохли вроде собачьих хвостов. Чехов в Никитском саду видал такие, к себе высаживать не решился. Писал тогда Мапе: «Не то придется дом снести и дворец возводить, чтобы соответствовать». А графиня Панина, у которой устроились Толстые, не поскупилась. Такие же пальмы росли на Цейлоне.
Толстого, под конец визита обмякшего в кресле, Софья Андреевна живо уложила в постель, но тот попросил Чехова еще остаться, посидеть у кровати. На прощание поманил к себе, велел поцеловать его. Едва Чехов нагнулся к розоватой крапчатой щеке, Толстой прихватил его за воротник, прокряхтел с ехидцей:
– Не пишите вы пьесы! Шекспира сочинения не люблю, а ваши – еще хуже.
Чехова давно не трогала критика, а уж от Толстого – хоть тычки, хоть пряники, за всё спасибо.
Пульс у старика перебои давал долгие, вот что плохо.
Софья Андреевна, одутловатая, с полосатой от седины, но всё еще взбитой, высокой прической, теперь выглядела мужу ровесницей; их двадцатилетний разрыв в возрасте истаял на детях, заботах, переписывании романов. Впрочем, эта женщина поразительно прямо держала голову и плечи. Не по-спортивному, а так, словно готова сейчас же дать вам отчет о каждой минуте своей жизни (которую потратила с пользой).
Когда вышла провожать Чехова – растрогалась, промокнула глаза платочком:
– Вы когда на дорожке показались, Лёвушка и говорит мне: какой прекрасный человек – скромный, точно барышня! И ходит как барышня. Просто чудесный!
Толстой, наверное, что-то сказал о нем. Но – не так, не совсем то, не с той интонацией…
Всё же Чехову стало приятно. Софья Андреевна, пожимая его руку, знала это.
А перед тем, за кофе, Толстой важно переложил ногу на ногу, заговорил про «Душечку». Мол, рассказ, вместе с «Ванькой», относит к сочинениям Чехова
Чехов своих героев не делил на два сорта, как и рассказы. У него были вещи написанные – и те, что еще не успел. Сто сюжетов, каждый – одной строкой, которые в шутку пытался продать Бунину. Душечка-Оленька была для него просто медицинский случай, частый в практике. Сам он не смог (да и не смог бы) растворить в себе женщину. Иначе нашел бы помощницу, а не Книппер, которая, как луна, целиком появляется раз в месяц, и то если небо ясное.
Теперь, на исходе августа, Ольга собиралась в дорогу, добавляя в чемоданы и сундуки то и это. Гастроли окончены. Он не спросил ее, когда приедет, хотя она ждала. Она не интересовалась, что́ он пишет теперь не для театра, хотя знала: ему было бы приятно. Рассказы ее не волновали. Впрочем, «Даму с собачкой» она читала блестяще. На публике выступала с ним, говорят, в Гурзуфе. Исполнить дома Чехов ее и не просил.
Перед Толстым скрывать мысли было трудно. Казалось, он прозревает уже и будущее. Чехов старался не думать о нем с сожалением, но, судя по пульсу, недолго Льву Николаичу осталось. Уверяет, что еще лет десять проскрипит, и, управляясь с финиками, пахнущими смолой, вынимая длинные косточки и рассматривая каждую, напоминает Мапу. А она – сильная. По толстовскому примеру, или начитавшись журналов, с переездом в Ялту стала вегетарианкой – и уверяла, что чувствует себя бодрее.
Не успел додумать про сестру, как Толстой сказал:
– В следующий раз приводите ко мне Марью Палну.
Чехов и впрямь начал бояться старика, как уверял когда-то Бунина.
– Не беспокойтесь, они с Софьей Андреевной поладят.
Чехов отметил у Толстого синеву на губах, какая бывает у сердечников. Тяжело прикрыв веки, патриарх всё наставлял: говорил про долг поддержать Мапу, потому что она освещает его путь в литературе, а «не та, другая». Мол, у Софьи Андреевны уже есть доверенность на его дела, теперь вот хочет еще завещание на нее оформить. «После смерти моей дрязги семейные будут – так хотя бы волю изъявить успеть», – кажется, так он бормотал.
Ступая над морем, тростью отбрасывая шишки и ветки, Чехов жалел, что не записал дословно. Лев Николаевич добавил еще что-то. Про женщин, которых стоит подчинять, а не любить. По крайней мере, не отдаваться им, не забываться возле них.
У дома навстречу ему выпорхнула Ольга:
– Антонка, может, нам с Мапой комнатами поменяться? Мне так шумно возле прихожей: прямо двор проходной по утрам… Мне бы силы на сезон восстановить.
– Поезжай в Гурзуф. Там тихо.
– В эту саклю татарскую? – Ольга тут же овладела собой. – Дусик, ты же знаешь, я люблю
