— Тогда я этого не знала, — её голос шелестел едва слышно. В уголках рта запеклась кровь, а глаза казались двумя серыми блюдцами, наполненными предсмертной мукой и тоской. — Когда вы дрались с маэстро на лестнице, он обвинил вас в соблазнении невинного мальчика. Я поняла, что Маттео отдался вам ради меня. Думаете, я разлюбила Маттео? О нет! Я его пожалела. Я ещё больше его полюбила! Только ангел мог пожертвовать своей невинностью ради чужого счастья.
— Но в крипте ты сказала, что он дьявол. Это тебе Стромберг подсказал?
— Я ни разу не говорила с графом.
— Тогда откуда ты узнала, что Маттео не жертва?
— Он сам мне рассказал! — Серые блюдца опрокинулись на барона. — Я пришла к нему ночью и легла в постель, чтобы залечить его раны и вознаградить за мучения. А он… Он отверг меня, как блудницу! Растоптал мою любовь и нежность. Сказал, что его чувства ко мне — дружеские и братские. Я очень сильно расстроилась. Я сказала: «Это барон вас испортил, раз вы не хотите женщину!».
— Что он ответил? — спросил Эрик и присел у кровати, боясь пропустить хоть слово.
— Он сказал, что вы ни в чём не виноваты. Что это он искушал вас на корабле и в доме. Сказал, что его душа с детства захвачена дьяволом, и лучше бы он умер маленьким, чем так страдать и приносить страдания другим. Сказал, что господь покарал чумой всех, кого он любил. Сказал, что проклят навеки… А назавтра умерла моя мама…
— И ты решила, что в этом виноват Маттео?
— А кто же ещё? Чары рассеялись. Я увидела, какой он на самом деле. Ловушка-обманка. Дьявольское отродье, созданное на погибель тем, кто его полюбит. Я умираю из-за любви к нему, и вы тоже умрёте. Все умрут, а он останется, и будет петь сладкие песни на наших могилах, завлекая новые жертвы.
Барон не знал, что ей ответить. Она угасала, как уголёк в остывающем камине. Дурочка, влюбившаяся в кастрата. Бедная крестьянка с богатым приданым, которое никогда ей не понадобится. Мечтательница, романтичная простушка и суеверная ханжа. Маттео сам вложил оружие в её предательские руки.
— И в отместку ты пошла к ратману Клее и рассказала, что Маттео молится на латыни и искушает мужчин?
Он её почти не винил. В глубине души ворочалось осознание, что в этой драме он сыграл не последнюю роль.
— О нет, — едва слышно прошептала Хелен, — я никогда бы его не предала. Он — самое прекрасное, что я видела в жизни… Жаль, что мы не встретимся в раю…
Её грудь поднялась в последний раз. На тонких губах навечно застыла грустная улыбка. Смерть не сделала её красивой, но придала умиротворения грубоватым чертам. Барон перекрестился и закрыл ей глаза.
— Упокой, господи, душу рабы твоей…
Он ждал Мазини до заката, но тот всё не возвращался. Эрик не знал, что Клее разрешил маэстро провести ночь в камере, обтирая заболевшего Маттео водой и уксусом. Не без оснований ратман опасался, что впечатлительный кастрат умрёт раньше, чем так или иначе послужит интересам города: или принеся указ о привилегиях, или взойдя на эшафот во искупление грехов.
Барон написал два коротких послания — Мазини и фрау Карлсон. Он попросил тётушку передать их адресатам лично в руки и ушёл домой. Ему нужно было подготовиться к ночной встрече со Стромбергом. Он больше не гадал, кто донёс на Маттео. Его душу заполнила невыносимая тревога и томительное ожидание развязки.
Когда Маттео выплывал из жаркого забытья, он спрашивал:
— Уже пора?
Мазини гладил его по волосам и отвечал:
— Нет, мой дорогой мальчик. Ночь ещё не кончилась.
— Ах, скорей бы, — шептал Маттео и снова проваливался в тёмную комнатушку, где он лежал на деревянном столе, а кто-то ходил вокруг него — то ли с ножом в руках, то ли с молотком, то ли с толстым вздыбленным колом.
Маттео всматривался в смутную тень, иногда различая блестящие глаза или твёрдый чувственный рот, но никогда всё лицо целиком. Это его мучило. Он протягивал руки и о чём-то просил, но так неразборчиво, что и сам не понимал. Он думал, что просит о смерти, но в следующий момент ему казалось, что он постыдно умоляет о любви. О той разновидности плотской любви, которая считается самым мерзким и противоестественным преступлением. От этого ему становилось ещё жарче. Каким-то непостижимым образом любовь и смерть соединились в его сознании, и эта горячая смесь бежала по венам и пульсировала в тайных местах.
Вода и уксус приносили облегчение. Маттео ненадолго приходил в себя и удивлённо, словно видел впервые, оглядывал липкие от плесени стены тюрьмы. Потом замечал сгорбленного маэстро, чей лоб прорезали глубокие морщины, и его накрывало раскаяние:
— Простите, учитель! Вы вложили в меня столько труда, а я вас подвёл. За мои грехи черти изжарят меня на небесах.
— Не волнуйся о небесах. Ты найдёшь там много заступников: от святого Августина до Франциска Ассизского и Игнатия Лойолы. Молчу уже про каждого второго папу Римского, — мрачно ответил Мазини. — Не терзай себя, дитя, любой падре со спокойной душой отпустил бы твой грех.
